Потом он спустился на землю деревни Бржезаны. Присутствующих поразило его знание некоторых местных проблем (о них он час назад узнал от Алоиса Машина). Всех взволновало его заявление о том, что вчера он присутствовал в студии во время разговора с Якубом Пешеком перед выступлением того по радио. Восхитила блестящая оценка этого выступления — без острых выражений и грубых намеков. Говорил лишь о двусмысленных словах, о догматизме, о нежелании бывшей знати отказаться от своих давно уже утерянных позиций, До этого момента он обращался ко всем от чистого сердца.
А потом пан Беранек заявил:
— Вы не сердитесь, господа, но я слышал, будто у вас был случай, когда у человека забрали ружье только за то, что он не хотел вступать в кооператив. Кроме того, я слышал, и этому абсолютно не хочется верить, что это ружье забрал именно тот самый Якуб Пешек, которого все мы знаем и который до сего дня тайком хранит дома не какой-нибудь замызганный дробовик, а военную винтовку. Это действительно правда, что я говорю?
Поворот в стиле, и содержании речи был хорошо рассчитан. Теперь надо было заставить слушателей немного устыдиться того, что они по-рабски терпели свою забитость. Устыдиться, чтобы почувствовать неодолимое стремление исправить это положение.
Правда, к этому моменту остались только шестеро слушателей, настроенных в желаемом для пана Беранека ключе. У седьмого мысли в голове пошли в другом направлении. Этим седьмым был Ванек. Шесть человек теперь начали думать о том, что подобных вещей они больше не потерпят. Они не стали бить себя в грудь, восклицая: «Что же мы натворили?» Нет, свойство человеческого характера состоит в том, что человек не переносит чувства собственной вины и в любом случае начинает лихорадочно искать главного виновника на стороне. «Действительно, в чем мы виноваты? Только в том, что в собственном гнезде вырастили кукушку, пригрели змею на своей груди. Прохлопали мы. Поэтому необходимо отомстить и свести счеты».
Кулаки грохнули по столу. Пан Беранек ковал теперь железо, пока оно горячо.
— Свести счеты? Разве мы не среди своих?
Решение уже витало в воздухе. Его высказал Франта Ламач:
— Пошли к Якубу! Винтовку он обязан сдать!
Шестеро мужчин вскочили со своих мест, позабыв расплатиться.
Встал и седьмой, заведующий почтой Ванек, и извиняющимся тоном сказал, что ему нужно возвращаться на почту, потому что телеграф не ждет, а почта — это душа жизни общества. В его голове не прекращалась путаница.
По дороге на почту Ванек почувствовал, как им овладевает страх. Такое чувство обычно появляется тогда, когда спадает пелена с глаз и вещи предстают в ином свете. Этот страх вызывает стремление к действию.
Ванек начал думать по-другому уже в тот момент, когда остальные сжимали кулаки. Но случилось это не потому, что смысл речи Беранека противоречил его убеждениям, а вследствие того, что Ванек, будучи режиссером местной художественной самодеятельности, отлично разбирался в подлинном значении основных действующих лиц в любом спектакле, А главным-то образом потому, что Ванек по своему характеру был похож не на ягненка, а на быка и не нуждался в поводыре, который указывал бы, куда ему следует, а куда не следует идти.
Он начал задумываться уже тогда, когда узнал о прибытии из областного центра какого-то деятеля, который поможет им тут разобраться. Но тогда он просто задумался, не понимая, что это ему не нравится. Видимо, и сейчас он еще не до конца это понял, но мысли его шли в таком направлении: мы здесь в деревне всегда охотно ведем всякие разговоры, в том числе о конфискованном и укрываемом ружье. Но все это происходит обычно в своем кругу, и за такими разговорами люди попивают пиво. Если иногда и звучат резкие слова, то все равно дальше брошенного в соседские окна камня дело не идет.
Что все-таки на уме у этого чужестранца? Когда смысл этого вопроса дошел до сознания почтмейстера Ванека, он понял причину своего беспокойства — оно исходило от слова «чужестранец».
Удивительная карусель! Ведь всем известно, что у Якуба винтовка хранится еще с 1920 года и до настоящего времени, хотя после 1945 года он ни разу из нее не выстрелил. Несмотря на то что иногда по его адресу раздавались ругательства: «Пусть он издохнет или подавится!», а иной раз ему были готовы выцарапать глаза, никому не приходило в голову выдать его властям. Такого не было даже в годы гитлеровского «протектората»!