— Знаешь что, папаша? А не валяй ты дурака.
Адвокат:
— Вещи мои. Я их нажил своим трудом. Брать мои вещи — беззаконие. Я, и только я, имею право на мои вещи.
Настя:
— Трудящиеся больше имеют прав на ваши вещи.
Адвокат:
— На это я вам могу ответить словами древнего Рима: «Nemo plus juris in alium transferre potest quam ipse habet». «Никто не может передать на вещь больше прав, чем сам на нее имеет».
Пальцы адвоката летают от карманов к бородке. О, как летают эти беспокойные пальцы!
Уварыч:
— Ты, папаша, какую-то ерунду говоришь. Я тебе ставлю вопрос ребром: вот тебе мандат, вот тебе ордер. Тут революция, а ты об каком-то Риме. И, обратно, я тебе скажу: знаешь что, папаша, а не валяй ты дурака, мы к тебе не разговаривать пришли.
Может быть, прения продолжались бы долго. Но в комнате появляются еще два человека: пожилая женщина в простом ситцевом платье и с ней девушка лет шестнадцати, тоже простенькая, с миловидным и несколько жеманным личиком. Женщина вытирает подолом фартука лоб, она удивительно дружелюбно посматривает на нас. И, не обращая внимания на Платона Платоновича, она сразу же огорашивает нас странными словами, которые мы сначала не знаем, как понять:
— Слава те, господи! Дожили! — сурово говорит она и, неумолимо приближаясь к адвокату: — Что, рыжий козел? А? Задрягал бородой-то? Мало еще тебе. В тюрьме бы тебя сгноить!
Адвокат протягивает к нам руки:
— Господа! Товарищи! Граждане! Я апеллирую к вам. Это дискредитация, — буду говорить прямо. Ефросинья, идите в кухню!
Девочка:
— Платон Платоныч! А помните, вы мне хотели подарить ожерельице-то... Помните, когда мы сидели вон на этой оттоманке? Тогда вы мне еще чулки-то все поправляли...
Ефросинья:
— Дашка! Замолчи! Я тебя отстегаю — рубцы на заднице будут!
Настя встревожена. Настя забывает о деле.
— Идем-ка, идем-ка, товарочка, — говорит она девочке, — и ты, мамаша...
И втроем они уходят в кухню. Мы же с Уварычем остаемся в апартаментах адвоката и только тут приступаем к делу. Пальцы адвоката спрятались в карманы. Бородка его пролилась в галстук. Он ходит по комнате с видом чрезвычайно глубокомысленным. О, конечно! Он так похож на древнеримского законника!
— А, между прочим, у тебя, папаша, все на пружинах, — говорит Уварыч.
— Я люблю мягкие вещи, — с необыкновенной поспешностью отвечает адвокат.
— По всему видно.
И в самом деле: комнаты заставлены мягкой мебелью. На широких оттоманках покоятся подушки, подушечки, подушищи. Изнеженно-томным изгибом краснеет атласная софа. Багряные атласные пуфы так пышны, что, кажется, готовы взлететь в воздух. У стен — уютные ковровые канапе.
Уварыч водит рукой по бакановому атласу, он перевертывает пуф:
— Это я понимаю. Вот, папаша, какие вещи умеет делать наш героический рабочий класс. Он тебе что хочешь сделает: хучь модель шестеренки, хучь, обратно, вот эдакое роскошество.
Адвокат:
— Вот вы у меня возьмете их, а ведь они у вас и года не проживут. Вы знаете, как я люблю мягкие вещи, в какой я их содержу чистоте? А куда вы их денете? Их останется только выбросить. Разве вы можете хранить такие вещи?
Вновь появляется Настя с женщиной, которую адвокат назвал Ефросиньей. Кожаная Настина куртка нерушимой твердыней отливается на фоне атласных мебелей.
— Показывайте, гражданин, документы, — говорит Настя.
Адвокат вытаскивает бумажник.
— Нет, не эти документы... другие... которые...
Женщина подходит к секретеру из красного дерева:
— Они у него вот в этом шкафе спрятаны...
— Ах, пожалуйста, — говорит адвокат и открывает нам ящики красного секретера. — Только предупреждаю вас: здесь у меня коллекция, я собирал ее всю жизнь.
Платон Платонович выкладывает на стол пакетики, папочки, портфелики. Мы вскрываем их, и я в смущении говорю Насте:
— Ты, Настя, лучше не подходи. Это не для женщин.
Адвокат трясется над каждой брошюркой, над каждой фотографией. Бесчисленные ящички секретера открыты.
— Что же, это вы сочиняли?
— Нет-с, Барков. И безымянные авторы.
Мне становится душно. Но, собрав в себе все силы, я жестко спрашиваю адвоката, указывая на один из снимков:
— Это ваши пуфы?
— Как видите...
— И это вы?
— Да, тогда я еще не носил бороды.
Руки мои дрожат. Во мне вскипает ненависть. Я продолжаю допрос:
— Да они у вас пронумерованы?
— О, у меня ведется картотека. Каждая ножка на учете. И каждая ночь.
— Вы что же: фотолюбитель? Или приглашаете со стороны?
— Это секрет производства.
И тут я больше не могу разговаривать спокойно. Меня охватывает чувство великой ненависти к этому интеллигентику с гуляющими пальцами. Мне хочется сделать что-то злое ему. Мне хочется разорвать, уничтожить всю коллекцию, грохнуть на пол весь секретер, воняющий пакостными ночами, пройтись с ножом по мягким пуфам, распороть оттоманки.