Несмотря на скудость фактических данных, уже из изложенного можно заметить, что и в этот период на разнокультурных стоянках Русской равнины весьма различны как орнаментальные мотивы, так и зооморфные изображения. Такая же разница прослеживается и в украшениях. От «челночных бусин», плоских фигурных подвесок из бивня, пирамидальной подвески, найденных во II слое Костенок 14 (городцовская культура рис. 101, 9-15, 17, 18), отличаются подвески из клыков песца, белемнитов и камня, найденные в нижнем слое Костенок 17 (спицынская культура). Иные по форме украшения были найдены в Сунгире (стрелецко-сунгирская культура). Здесь бусы подразделяются на два основных типа: подпрямоугольные с отверстием в центре (имеется ряд подтипов; Бадер О.Н., 1978, рис. 113, 1-14) и подпрямоугольные с отверстием на конце (Бадер О.Н., 1978, рис. 113, 15–17). Известны пронизки из тонких косточек. Среди подвесок встречены подтреугольные, вырезанные из кости, подвески из зубов животных, 20 экз. каменных подвесок из небольших речных галек, раковины с пробитыми отверстиями. Ни в одном из инокультурных памятников ранней поры позднего палеолита не находят себе аналогий браслеты и перстни из бивня мамонта, найденные в сунгирьских погребениях.
Из сказанного следует, что имеющихся в настоящее время материалов по искусству ранней поры позднего палеолита Восточной Европы, представляющих собой достаточно сложные, развитые образы, совершенно недостаточно для успешного решения проблемы происхождения позднепалеолитического искусства, что подход к этой проблеме невозможен без привлечения данных по всему искусству эпохи палеолита. Вместе с тем развитость «знаковой» формы изобразительной деятельности человека этого периода лишний раз убеждает в том, что корни искусства и шире — корни эстетических представлений следует искать по крайней мере на памятниках более древней, мустьерской эпохи, возможно, и в еще более раннем, ашельском периоде человеческой истории.
Высший этап развития позднепалеолитической культуры на Русской равнине, совпадающий с раннеосташковским временем, является и высшим этапом развития изобразительной художественной деятельности, развития палеолитического искусства данного региона. В этот период не только заметно возрастает общее количество произведений «мобильного искусства». Главное, в нем появляются новые черты: усложняется орнамент, изменяется стиль сюжетных зооморфных изображений, возникает новый сюжет — антропоморфные изображения, наконец, заметное разнообразие условных «знаковых» изображений, представленных уже не только фигурками, но и гравюрой.
Многочисленные орнаментированные поделки — как украшения, так и орудия труда, встреченные в памятниках виллендорфско-костенковской и мезинской культур, представляют собой высокосовершенные образцы палеолитического искусства. Таковы браслеты из Мезинской стоянки и из верхнего слоя Костенок 1, украшенные «елочкой» и меандром (рис. 103, 8), изящные фибулы типа «верблюжья ножка», лопаточки, украшенные по краям «крестиками», треугольниками или насечками, с рукоятями, вырезанными в виде головок, в которых можно усмотреть сильно стилизованные антропоморфные и зооморфные изображения (рис. 102, 7–9), мотыги из бивня мамонта, рукояточные части которых орнаментированы елочкой, сеткой или рядами параллельных линий (рис. 102, 11, 12), и другие изделия. Важно то, что подобные вещи (например, фибулы в виде «верблюжьих ножек», лопаточки с головчатыми рукоятями) являются хорошими показателями принадлежности памятника, где они встречаются, виллендорфско-костенковской археологической культуре. В свою очередь такой сложный геометрический узор, как меандр, на Русской равнине пока известен только на Мезинской стоянке. Деснинские памятники, культурная принадлежность которых пока окончательно не определена, обнаруживают другие элементы орнамента: косая клетка, цепочка ромбов, вытянутые треугольники, характерные, по Л.В. Греховой, для Тимоновки и Юдиново, сетка из правильных шестигранников, встречающаяся на «чурингах» из Елисеевичей (Грехова Л.В., 1977, с. 90–93; Поликарпович К.М., 1968, с. 117–130). Ямочный орнамент известен на немногочисленных обломках поделок из III слоя Костенок 1 и на антропоморфных изображениях из верхнего слоя Костенок 4 (рис. 104, 7, 8, 14, 15).