– Местные власти – это миф, вы же знаете. Никто никогда не видел этих «старейшин», – взял я слово в воздушные кавычки.
– Ну не скажи, у старейшин есть почтовый ящик, туда и нужно было опустить официальный журналистский запрос. Они обязаны отвечать в десятидневный срок.
– Статью надо было сдавать через неделю…
– Значит, надо было написать: «Официальные власти отказались давать комментарии».
– Мы ведь так и написали!
– Да? – Степаныч напряг мозг, вспоминая. – Ну и правильно сделали! Я это к тому, что журналист обязан сделать все для того, чтобы осветить проблему с разных сторон. Поэтому мы едем минимум на два дня, чтобы выловить всех нужных лиц. Не могут же они постоянно кататься на своих квадрокоптерах! В общем, иди готовься. Люся выпишет командировочные.
Вернувшись от шефа, я ожидал очередной пакости от коллег, от бойкота до странных роботизированных взглядов, но парни вели себя как обычно. Когда Ваня вдруг резко сказал в тишине: «Двенадцать!» – я вздрогнул, но, вперив взгляд в часы, понял, что он лишь говорит о времени. Обед у нас плавающий, зависит от текущих дел, поэтому иногда мы можем перекусить и в полдень, если знаем, что потом будет некогда. Иван вскочил и отправился к холодильнику, а затем к микроволновке. Я же занимался ресерчем до четырех, а затем покинул редакцию следом за Степанычем. Он мне разрешил работать удаленно, надо этим пользоваться.
Из здания редакции я отправился к маме. Не застав ее дома, спустился вниз и устроился на лавочке. Ключи у меня в принципе есть, но я их не ношу с собой. Мама не любитель мессенджеров, поэтому пришлось ей звонить, чтобы выяснить, где она и как скоро появится. Бывает, что она надолго зависает у соседки, в этом случае ждать внизу бессмысленно.
– Я на почте, скоро буду! Зайди, на столе пироги!
Попытался я объяснить ситуацию с ключами, но она уже отключилась. Бог с ним, мне и тут неплохо. Сегодня был ясный, погожий день, меня разморило на солнышке, и я прикрыл глаза. Наверно, суматоха последних дней меня вымотала. Я почти не сплю по ночам. Я постоянно жду или нападения, или новых всплывающих окон, радостно кричащих очередную ложь. Как результат, я понял, что меня куда-то понесло – очевидно, по волнам надвигающегося сна.
Сквозь легкую дремоту я почувствовал, что возле меня кто-то стоит.
Я открыл глаза и вскрикнул. Сморщенное лицо в десяти сантиметрах от моего носа. Какой-то старик встал возле лавочки, склонился ко мне и смотрел мне прямо в лицо немигающим взором.
– Простите, – промямлил я, думая, что пожилой человек так выражает свое глубокое возмущение моим поступком, мол, сидит, тут, понимаешь, молодой, место отнимает у старых и немощных.
Тем не менее лавочка была стандартных размеров, а я, как помню, сидел с краю, то есть старикан вполне мог устроиться по соседству. Я повернул голову вправо, чтобы мимикой показать ему, что нет причин сгонять меня таким нетривиальным путем, и закричал снова. Девочка лет шести стояла на лавочке и смотрела на меня в упор с другой стороны. Я был окружен. Самое страшное и нелепое заключалось в том, что они молчали и не шевелились. За спиной была спинка лавочки, и только слева – отступной путь, ничем не огражденный. Я сполз с деревянного сиденья, ставшего вмиг совсем не гостеприимным, и быстро нырнул в подъезд.
Я понимал, что матери, скорее всего, дома еще нет, иначе бы она непременно подошла ко мне на улице и разбудила. Скамья стоит прямо возле крыльца. Однако я продолжал давить на звонок, как помешанный, а в перерывах – стучать. В какой-то момент палец устал звонить, кулак заболел от соприкосновений с обернутым дерматином металлом, а с двух сторон повыскакивали на лестничную клетку соседи.
– Чего шумим?
– Нет ее!
– Мишка, ты? У тебя ж ключи!
Господи, даже соседи знают, что у меня должны быть ключи. Я извинился и спустился на один этаж. Там устроился на подоконнике и выглянул в окно. Оно выходило на крыльцо.
Возле лавочки никого нет.
Я выдохнул с облечением и тем не менее не собирался выходить на улицу. Наверно, я плохой сын. Наверно, я должен был, напротив, броситься матери навстречу и провести ее в дом, чтобы эти странные люди ее не напугали и не пристали к ней. Ведь так поступают, когда ждут возвращения кого-то близкого и родного, а на улице опасно. И ведь когда я был маленький, она водила меня в школу и из школы, по меньшей мере в первый класс, а может, и во второй – не помню. А я сижу тут и дрожу как осиновый лист. Здоровый, крепкий, молодой, высокий мужчина. Что за бред… Но я не мог – не мог! – заставить себя выйти на улицу.