– Кажется, я убил его… - сокрушаясь, молвил шеф.
– Молодец, Степаныч!
Я кинулся ему в объятия.
– Нет, ты не понял, Миха… Я реально его убил. Что же теперь делать?
– Какая разница? Он убийца!
– Да, но по нашим законам меня будут судить!
– Превышение необходимой самообороны – это обычно условка.
– Это у тебя была бы самооборона! Он дрался с тобой, а не со мной!
– Но угрожал-то нам обоим! – Я не понимал, что происходит. Над умершим у нас на глазах Филиппом мой начальник ржал. А здесь вдруг запаниковал. Впрочем, тут другое, там-то он явно был ни при чем и чувствовал свою безнаказанность.
Через мгновение выяснилось, что шеф думал о том же, о чем и я.
– Миша, я тебя выручил в такой же ситуации, ты уговорил человека покончить с жизнью! И мы сбежали и никому ничего не сказали! Теперь и ты меня выручи!
– Что конкретно ты предлагаешь?
– Спрятать тело!
Мой шеф окончательно спятил…
– Спрятать тело, – задумчиво повторил я. – Где? Как? В каком виде?
– Я все сделаю сам. Я его вывезу на своем внедорожнике в багажнике. Ты поможешь уложить его. И яму выкопать… Я один не смогу. У меня грыжа. И радикулит. Ну что? Машина под боком.
– Я не знаю.
– Мишенька, соглашайся! – Глаза шефа не по-доброму заблестели, взгляд стал масляным и даже, не побоюсь этого эпитета, сладковатым. Ладно, пусть будет елейным. Звучит привычнее. Хотя ассоциации, когда я на него смотрел, вели меня непременно к зефиру. – Я так волнуюсь! Успокой старого пердуна! Просто скажи: я согласен.
Здесь находился один человек, которого нужно было успокаивать, и это, увы, не Степаныч. У меня подскочило давление. Пульс неистово бился в висках, своим громким стуком давя на барабанные перепонки и мешая четко слышать, в шее, сдавливая горло и мешая глотать, и в груди, сжимая ребра и мешая дышать. Я понимаю, какие странные обороты речи использую, кровь – она ведь везде, но я конкретно ощущал ее бурление в трех местах. А все потому, что в этот страшный миг я понял: Степаныч тоже из этих.
11
Я молча выбежал из здания. Повезло, что все двери выломаны и ничто не могло меня задержать. Я не стал звонить в полицию. Пусть Степаныч, если он все-таки нормальный, разбирается с этим сам. Может хоть все трупы закопать в лесу, мне-то что. А если он бесноватый, тогда выходит, что все это подстроено. Может, и коллеги не мертвы? Я даже не проверял их пульсы. Лежат на полу люди с проткнутыми насквозь глазными яблоками и не шевелятся. Что я мог подумать? Но, возможно, это маскарад. Все для того, чтобы я поверил в нападение фанатика. Наверно, у них было два плана. Главный план, он же, как водится, план «А» – заставить меня согласиться с убийцей из страха за свою жизнь. Зная меня, они не побрезговали придумать и план «Б», запасной вариант. Степаныч убивает фанатика (понарошку, наверно, я ведь и его пульс не щупал, скорее всего, он просто потерял сознание) и предлагает мне избавиться от тела. Но я и тут не согласился. Что они придумают теперь?
Я вдруг осознал, что уже нахожусь возле дома, хотя прошло минут пять. Видимо, я в какой-то момент перешел на бег и даже не заметил этого. А может, я несся галопом все это время, даже через дорогу. Припоминаю сейчас настойчивые сигналы клаксона. Пешеходы косились, как всегда, но мне это уже безразлично.
Пройдя мимо своего дома, я направился к маминому. Я не могу сейчас появляться у себя. За мной обязательно придут. А мне еще нужно где-то отсидеться целых восемь дней!
Я сверился с часами. Половина второго. Четырнадцать дней, включая первый, так? Я оформлялся ближе к обеду. Но именно в полночь начинается отсчет. Значит, мне осталось продержаться семеро с половиной суток.
– Чуть лучше, – саркастически похвалил я себя за внимание к деталям, в народе именуемое «занудство».
Какая, на фиг, неделя, если тут уже такое творится? Если они реально убили всех моих коллег… Что они сделают с мамой? Или уже сделали? Может, поселиться у матери не лучшая идея? Не хотелось бы ставить ее под удар. С другой стороны, куда мне идти? В отель? Там найдут по паспорту, а иначе у нас не селят. Если только искать какой-нибудь барак, где будет еще десять туш в одной со мной комнате на вонючих матрасах, валяющихся на полу. Если бы я был бабником, мог пойти в бар и навязаться к какой-нибудь бабе. Но я слишком стеснителен для того. Что еще я могу придумать?