Она больше не смотрела в глазок, но знала, что он так и стоит за дверью. Чувствовала всей душой, как и всегда, потому что душа её была там за дверью вместе с ним. Последний раз можно. Можно признать, как сильно она его любит и как он этого не достоин.
С удивлением, обнаружила, что лицо её снова мокрое. Она ругала себя за слабость и несдержанность, за то, что снова начала оплакивать свои чувства. А ведь последние дни стойко держалась. Ей даже показалось, что она почти отошла, и стало легче, но оказалось это просто временное забытье. Она ни за что не откроет ему. Даже если проклянёт себя после этого… даже если сделает самую большею ошибку в своей жизни. Не пустит его, потому что уже приняла решение и менять его не будет.
«И ты думаешь, я открою тебе?»
«Не откроет… она не откроет…»
На что он надеялся, когда приехал? Когда сорвался с места и как полоумный понёсся через весь город, после того как побывал в доме. Впервые после их разрыва он был там. Заехал забрать кое-какие вещи. Долго стоял на террасе, потом прошёл в кухню. Пошарился в ящиках, хотя на самом деле ничего там не искал. Не мог заставить себя подняться в спальню. Невыносимо. В душе поднялась злость… огромная волна. Тоска… затопила головой. Ненависть… ко всему, что с ней связано… что сейчас убивало… собственная вина, что была просто несоизмерима ни с чем. Он так чётко мог разделить эту смену чувств, что становилось страшно. Обескураживало… давило со всех сторон… Он чувствовал себя наркоманом, в момент ломки. Только своей дозы ему не получить. Выворачивало так, что почти физически больно. Сколько он выдержит? Если бы был способ избавиться от этого… он понимал что нет… Две недели как в клетке… в клетке наедине с самим собой, хотя вокруг всегда были люди. Лучше палача не придумать. Самоистязание лучшая пытка. Не надо и выдумывать. Можно съесть себя живьём. Легко… не подавившись…
Эти две недели прошли точно по расписанию Селесты, без малейшего отклонения. По её расписанию и по его установке. Он рано приходил, уходил позже всех; ездил на встречи; посещал мероприятия; присутствовал не деловых обедах. И был безупречно вежлив с подчинёнными; безукоризненно спокоен до тошноты. Потому что боялся сорваться. Не смел даже вспылить. Не позволял себе всплеснуться. Боялся, что загонится в агрессии, если позволит себе хоть малейшее её проявление. Утонет в гневе и в собственном бешенстве.
Он читал документы по десять раз, не меньше, с трудом вникая, что читает. Поэтому и читал по десять раз, потому что в таком состоянии, подай ему приговор о собственной смертной казни, он и его подписал бы тоже.
Поражался своей слабости, своей привязанности, но понимал, что не вырвет её из сердца. Даже не пытался. Берёг и лелеял, наказывая себя каждым мгновением, пережитым с ней. С ней целая жизнь… Целый мир… Который растворился с её уходом. Остались лишь яркие вспышки красочных воспоминаний. Таких же ярких, как она. Он старался вспоминать как можно реже, иначе не мог. Ещё не мог делать это спокойно. И сможет ли? Знал себя. Понимал, что нет. Пока ещё было невыносимо делать это, но иногда эти отголоски счастья заставали его врасплох. И начиналась настоящая мука. Одиночество, тоска слишком слабые понятия. Размытые и ничего не выражающие. Нет, он не тосковал, ему не было одиноко, он просто боялся слететь с катушек. Боялся, что не сможет выдержать. Впервые в жизни не был в себе уверен. Не уверен в своей выдержке. Не уверен в своей способности выдержать всё это. А надо было…
Он окружил себя многочисленными «нужно», и «должен».
Должен… должен… должен…
Ян готов был написать эти слова на холодильнике и на зеркале в ванной, чтобы с утра глядя на это слово не забыть, зачем сегодня вообще проснулся.
Быстро, широкими шагами он поднялся в спальню, по пути щелкая кнопки выключателей. Тёмный пустой дом, как ощущение полной разрухи в душе. Он застыл в гардеробе. Она и вещи не всё забрала. Такой нежный шёлк, но такой холодный… мёртвый. Без неё… Её тепла…
Он так хорошо помнил ощущение этой нежной ткани на её теле. Так отчётливо чувствовал… прикоснулся… пальцы дрогнули… убрал руку.
Эва всегда ложилась спать одетая, если можно так сказать, учитывая полупрозрачную коротенькую сорочку или какую-нибудь маечку, служившими для этих целей. А он усмехался, не видя в этом никакого смысла, если через минуту он стягивал это жалкое одеяние. Она ворчала, что не может и ненавидит спать обнажённой. Но его это мало волновало. Он стаскивал с неё всё. Даже если они не занимались любовью, он всё равно раздевал её. Хотел чувствовать всем телом… всей кожей. Она была среднего роста, но для него всё равно была маленькой. Легко и удобно умещалась в его объятьях. Уютно устраивалась у него на груди или прижималась к нему спиной, или как котёнок сворачивалась под боком. Лишь бы рядом… Близко… Тепло…
А теперь она была далеко. Так далеко, что и не достать… не добраться…
Я покидал в сумку какие-то вещи и, не задерживаясь, спустился на первый этаж. Взгляд неосознанно обратился к гостиной, туда, где Эва провела столько времени. Она бы провела там и больше, если бы он с боем не тащил её в кровать.
- Ночью надо спать!
- Это ты ночью спишь, а работаю.
- Работай, когда меня нет. Я и так тебя не вижу. Прихожу, а ты торчишь со своими кистями и красками. Я уже ненавижу эту картину! – он был недоволен.
- Когда тебя нет, я не могу работать. Моё вдохновение приходит вместе с тобой, - она смеялась. Он вздыхал, смиренно оставляя её ещё на часок. Часок затягивался на два. Он засыпал, но просыпался, как только она забиралась в кровать. Как бы тихо она не приходила, он чувствовал. Обнимал её, прижимая к себе. А если спал крепко и не слышал, она забиралась ему под руку, тихонько вздыхала полная удовлетворения, радости и внутреннего тепла.
- Который час? – всегда сонно спрашивал он.
- Час, - «правдиво» отвечала она, хотя на часах было два часа ночи. И честно прибавляла ещё полчаса, если засиделась до трёх. – Спи. Ещё много времени, - шептала, точно зная, что он высчитывает, сколько времени осталось на сон.
Ярко вспыхнул свет. Медленно он прошёл по гостиной. Бросил сумку в кресло, но не разжал кулак. Чуть задержался, а потом отпустил ручки. Двинулся к стене, задёрнутой полиэтиленом. Она всё ещё была завешана.
«Я рисую тебя…»
Медленно сделал пару шагов.
«Тебя…» - эхом отдавалось из глубины души.
Остановился, оглянулся, словно удостоверившись, что вокруг никого нет.
«Я рисую тебя»… - смеялась…
Оглянувшись, он сделал это неосознанно, в душе не хотел, чтобы кто-то видел эту фреску.
«Покажи, что там…» - иногда говорил.
«Ты…» - таинственно улыбалась. В глазах светились искорки веселья.
Он и сам не хотел видеть это…
На полу так и стояли баночки с краской, лежали кисти разной жёсткости. На это он не обратил внимания. Взгляд его был прикован к фреске, что скрывалась за импровизированным занавесом. Под давлением его руки занавеска легко отъехала в сторону, предоставив полный обзор.
Он не хотел пейзаж… она его нарисовала…
Ему не нужна была мрачная картина… её фреска была абсолютно тёмная…
Совсем глупо изображать на стене море, так как океан у него всего ста метрах от дома… а теперь на стене красовался живописный залив…
Он обвёл взглядом каждый контур. Не торопясь. Осознание тяжёлой волной опускалось на плечи, и дальше, вместе с тем как он осматривал плоды её трудов. Долгих и кропотливых. Завладело всем телом… Хотелось засмеяться, но он даже не улыбнулся. Слишком горько было на душе. Гадко и противно.
Он медленно вошёл в ступор. Уставился в самый центр стены, не в силах оторваться.
Разве может быть так? Как она могла нарисовать это? Именно это и ничего другого? Неужели в её умную красивую головку больше не пришло ничего?