Ах, да… И цветы… Вдобавок ко всему она поливала цветы, которые по его подсчётам должны были сгнить от перелива ещё два дня назад.
Её и без того нескромный халатик и особой длинной тоже не отличался. Хороша же спецодежда нынешних медсестёр. Как раз для поднятия духа больных пессимистичных и апатичных пациентов. Наверное, так было задумано изначально.
Стройные длинные ножки…
Ну, а то, что выше легко можно было дорисовать. Вполне реальный и самый популярный образ профи порноиндустрии со всеми потенциальными способностями. «Вылечит» и мёртвого.
Он следил за ней ленивым взглядом уже несколько минут. Смотрел не отрываясь. А она реагировала, проявляя себя в едва заметных деланных жестах. Это было очень заметно. Во всяком случае, ему… Чистейшей воды позёрство. Он усмехнулся про себя и громко вздохнул. Она даже замерла на секунду, услышав его тягостный вздох. Прекратила мучить несчастные цветы и бросила взгляд в его сторону. Он ухмыльнулся, но что должна была означать это ухмылка, она не поняла.
Ян не прекратил сверлить её синими глазами, даже когда она отвернулась. Она это знала и выдавала себя каждым малейшим жестом. Невозможно не заметить, как внимательно он её рассматривает, а потому девушка неуловимо изменилась. Он продолжал пялиться на неё, но она, кажется, и не смутилась. На лице её была сладчайшая приторная смесь предвкушения и восторга. Её проникновенно-беспокойный голос выдавал многообещающие интонации. А язык жестов был очень выразителен.
Одним словом, наступило адажио «больничной симфонии»…
- Халат снимай, - спокойно и ровно сказал он, чуть протянув первое слово и сделав на нём ударение. Его восходящая интонация получилась очень чувственной. Медсестра встрепенулась. Свою партию Ян только начал, слегка сочувствуя её «непониманию», но, не намереваясь останавливаться на достигнутом.
- Что простите? – она окончательно оставила цветы в покое, и улыбнулась, но это вышло слегка неестественно. Чего ждать от него в следующий момент, она не знала. Выражение лица совсем не соответствовало многозначительности тона и недвусмысленности коротенькой фразочки.
- Халат снимай, - громче и тщательнее повторил он, но лицо его выражало полнейшую скуку. Медсестра замерла в нерешительности, и было совершенно непонятно, готова ли она скинуть перед ним халат или возмутиться в праведном гневе.
- Нет? – мягко спросил Ян. – У меня прострелена грудь и болит плечо… А всё остальное в полном порядке… Абсолютно… - с удовольствием он наблюдал как лицо её вытянулось. Странно, но она залилась краской.
- Я… - она заикнулась и не договорила. Запнулась и замолчала, и Ян сомневался, есть ли в её голове вообще какие-нибудь мысли, потому как одна единственная и не такая уж новая сбежала под его язвительным натиском.
– Не-е-т… - подтвердил свою догадку. - Ну, тогда сними эту улыбку с лица и проваливай отсюда, - резанул он, закончив «музицировать». На этот раз она не стала ждать, что он повторит, а вылетела из палаты, в дверях столкнувшись с Селестой.
- Так-так, мистер Грант… Где-то я уже это видела, - хитро улыбнулась Селеста. – И чем это Вы тут занимаетесь? – она поставила сумочку на стол и огляделась. Даже вздохнула, но её вздох был лёгкий и какой-то мечтательный.
- Развлекаюсь, - сказал Ян и отбросил журнал, который пытался почитать вот уже который час. Даже такого небольшого удовольствия, как спокойствие и одиночество с бумажным носителем информации в руках он был лишён. Постоянно всем что-то от него было нужно. Доктора… назойливые медсёстры и посетители, которых он совсем не хотел видеть. К какой категории отнести Селесту он пока не решил. Оперевшись на здоровую руку, Ян приподнялся и сел на край кровати, свесив ноги. Селеста поддёрнула простынь, подцепила полы больничного халата и присела рядом с ним.
- Как ты себя чувствуешь? – поинтересовалась она и заботливо оглядела. Осталось только воротничок на рубашке поправить, как делала ему в детстве мама. Если бы на нём была рубашка…
- Отлично, - признался Ян. – Хожу. Гуляю. Могу дойти до кабинета Джеферсона и сказать всё, что я о нём думаю.
- Бедный Джеферсон, - посетовала Сел.
Она искренне сочувствовала Джеферсону, потому что Ян не был самым спокойным и послушным пациентом. К нему вернулись его обычное настроение и привычная язвительность, а это значило, что он практически здоров. Та апатия, и пустота в глазах, что поначалу так пугали её, исчезли. Лицо пока хранило бледность и следы перенесённой операции. Но это всё поправимо отдыхом и излечимо временем. Судить о моральном состоянии она не могла, хотя на языке так и вертелись вопросы. Однако нетрудно догадаться, что ничего хорошего он не испытывает. А она поражалась ещё больше, как ему удаётся владеть собой, при этом всецело понимая, что творится у него в душе.
Сейчас она понимала это прекрасно, так как смогла в этом убедиться. Того красочного «выступления» было вполне достаточно, хотя о причинах она узнала позже. Гораздо позже, когда пол в его кабинете был совершенно чистый, а на стене не осталось ни одной капельки чёрного кофе, и раны на ладони почти зажили. Точнее сказать, не узнала, а догадалась, потому что открыто Ян ничего не сказал. Они расстались, и в этом Селеста нашла единственно правильное объяснение его истерики. Но на тот момент никаких «правильных» объяснений причине их расставания она дать так и не смогла. Эва нагрубила ей, будучи совершенно убитой, и крайне не расположенной к разговору и какому-либо общению. Но Селеста и не винила её в этом. Ясно было, что она «пострадавшая» сторона. Но и Ян не был доволен жизнью, несмотря на то, что разрыв произошёл по его инициативе.
Наверное можно считать, что после того случая, Ян стал ей роднее. Почему-то было именно такое ощущение. Будто она узнала его ещё ближе. Будто он доверил ей что-то сокровенное, обнажив своё нутро. И Селеста не хотела бы потерять эту хрупкую близость. И не смогла бы она работать с ним так долго и терпеливо, если бы не относилась к нему по-особенному. Совсем по-другому, чем ко всем мужчинам. Для неё он стоял особняком. Что-то в нём было родственное и гармоничное её впечатлительной натуре. Так парадоксально и неестественно найти в жёстком цинике родственную душу; привыкнуть к его сарказму и иногда позволять язвить ему в ответ, вызывая его задорный смех, что поразительно вдвойне.
Она навещала его каждый день, независимо от того, хотел он её видеть или нет. Было время, когда он запретил пускать к себе посетителей. Однако после недолгих увещеваний Джеферсона она продолжила свои беспрепятственные визиты. Ян рвал и метал и они вместе с бедным доктором много чего о себе услышали. А потом он успокоился; стал относиться к ней как к мебели. И её это абсолютно устраивало. Она приезжала в клинику, независимо от того, как поздно заканчивала работать. Селеста не навещала среди ночи Лисандро, чтобы не тревожить, но Яна она тревожила; доставала вниманием и старательно следила за его поправкой. Он вздыхал, раздражённо отвечал на её нудные, бесконечные и одни и те же вопросы изо дня в день. Иногда молчал, а она плела ему всякую чушь о работе.
Ему это было нужно. Но он не признавался в этом и, что наиболее вероятно, не признается в этом никогда. Но ему это было необходимо. Как в те дни до покушения ему было необходимо работать и отвлекаться, а она помогала ему в этом. В чём, в свою очередь, никогда не признается она. Селеста мастерски строила график, чтобы у Яна не было возможности продохнуть; чтобы совсем не оставалось времени на собственные мысли.
И каждый день ждала взрыва.
Потому что обстановка напоминала штиль.
И вот-вот должны были накатить цунами.
- Журналисты настаивают не пресс-конференции, - начала она разговор и сразу была причислена к категории нежелательных посетителей.
- Нет, - категорично сказал он уже не в первый раз.
- Ян… - попыталась она его уговорить.
- Нет! И это не обсуждается. Селеста, у меня целый отдел «погремушек»! Пусть работают! Дадут эту пресс-конференцию и ответят на вопросы. Я, между прочим, только в себя пришёл. И к тому же, много мы сказать не можем. Нам это просто не позволят федералы. А то, что мы вправе выдать, вполне прокомментирует пресс-секретарь. И ты это прекрасно понимаешь. А я не хочу стоять перед камерами полуживой. Обязательно будут провокации, какие может исключить моё отсутствие.
- Я понимаю, - смирилась Сел. Другого она и не ожидала. – Я передам. В конце концов, нам нужно только твоё распоряжение, а остальное нас волновать не должно.
- Я тебе об этом и говорю.
- Где часы? – спросила Селеста, указав взглядом на стену, где ранее висел упомянутый предмет.
- Сломались.
- Как сломались?
- Вот так. Взяли и сломались, - просто ответил он.
Вдвоём они в задумчивости упёрли взгляд в то место, где раньше висели пресловутые и надоедливые часы.
- Сел, мне это надоело, - внезапно сказал Ян и Селеста удивилась. Не то, что именно он сказал, её поразило, хотя об истинном значении можно судить с трудом, но то, что назвал он её уменьшительным именем, чего не делал ни разу за всё время их знакомства. При любых обстоятельствах для него она всегда была только «Селеста».
- Что именно? – уточнила она, не отрывая взгляда от стены.
- У тебя в глазах стоит по пять вопросительных знаков, - указательным пальцем он нарисовал в воздухе соответствующий знак препинания. – Если ты хочешь что-то спросить - спроси, - он тоже не смотрел на неё. Гвоздик, на котором ранее висели часы, заворожил обоих.
- А ты ответишь?
- Может быть, - он даже улыбнулся.
Она помолчала. Поболтала ногами, чуть подавшись вперёд, вцепившись руками в край больничной койки.
- Как ты? – столь безобидный вопрос заключал в себе очень много. Оба это понимали, и Ян не торопился с ответом. Видимо «может быть» переползло за нулевую отметку и приобрело отрицательное значение и ответа она не дождётся.
- Могло быть и лучше, но, в общем, нормально, - наконец выдал он после минутной задержки расплывчатый и неопределённый ответ. Но только Селеста могла из этих нескольких слов вычленить истинный смысл.
- Всё будет хорошо, - почти жизнерадостно произнесла она.
- Возможно… - поддержал он её.
- Не будь пессимистом, - упрекнула она, хотя тон его не был унывающим.
- Я не пессимист, я – реалист, - спокойно возразил он и посмотрел на неё.
Они сидели рядышком и совсем близко. Ян повернулся и посмотрел ей в глаза, а она уже привыкшая к его взгляду, всё равно немного смутилась. Почувствовала, что совершает непозволительную глупость, пытаясь залезть к нему в душу, хотя он и не высказывал протеста по этому поводу. После некоторых раздумий она продолжила, но неуверенно:
- Я была у неё, - она замолчала, а он не попросил продолжить. Но Селеста чувствовала, как он напрягся. – Она не захотела разговаривать со мной. Но это было до покушения. Сейчас я не знаю, где она, - он просто кивнул, подтверждая, что понял её.
- Я тоже был. Мы не разговаривали. Но я знаю, где она, - теперь Селеста кивнула в ответ на его отрывистые фразы. Кивнула и не смогла подавить слегка обречённый выдох. Она ещё многое хотела сказать ему сейчас, но не стала. Этого не стоило делать. Она здраво предполагала, что он не воспримет её слова правильно. Может быть, потом у неё будет время и возможность для подобного разговора. Но сейчас она не стала начинать его.
- Она не устоит. Ты же неотразим, - ухмыльнулась Селеста и легонько пихнула его плечом, чем вызвала у него слабый смех. Приятный и спокойный.
- Не отвешивай мне комплименты, Селеста. Тем более, сейчас я не в самой неотразимой форме, - он провёл рукой по подбородку и поскрёб отросшую щетину. - А то Лисандро не станет ждать второго покушения и сам застрелится от ревности. Или меня застрелит…
- Ну, ты же не выдашь меня? – с наигранной надеждой спросила она и мягко засмеялась.
- Ни за что на свете, - клятвенно пообещал он с видимой серьёзностью. Она наигранно облегчённо выдохнула и поднялась.
- Ну, тогда я пошла. Не будем допускать жертв мужской и неоправданной ревности.
- Давай… Иди… - кивнул он, и Селеста покинула палату.