Снова дрожь. Нет, это не страх. Какое-то странное ощущение, будто муравьи вверх-вниз бегают… Это…
Паучиха, заметив его недоумение, широко улыбнулась.
- Ах, вы уже чувствуете? И как? Приятно? Уверена, что пока да. Пока.
Гаспар таращил на нее глаза, ничего не понимая. По коже продолжали бегать мурашки, их прикосновения становились все болезненней и уже напоминали пощипывания. Во рту появился металлический привкус.
Паучиха подняла руку и продемонстрировала ему миниатюрный переключатель. А затем надавила на единственную кнопку.
Дикая боль пронзила все тело, и Гаспар, содрогаясь, рухнул на шезлонг. Горло сдавило, он не мог издать ни звука, ни крика, ни стона! Только боль, сводящая с ума дергающая боль никак не отступала! Да что же это…
И вдруг все прекратилось. Белая пелена перед глазами рассеялась, и он увидел Паучиху. Она улыбалась, но на кнопку больше не жала.
И только сейчас Гаспар понял. И купальник, и волосы Паучихи были абсолютно сухими.
В отличие от него самого.
Пальцы сжимали металлический каркас шезлонга, а сам он был мокрым насквозь.
Он дернулся вперед, но тонкий палец снова вдавил кнопку в корпус переключателя. Новый разряд тока опрокинул его на спину. Так она и развлекалась: то давила, то отпускала. То сбивала с ног, то позволяла отдышаться. И когда Гаспар совсем отчаялся и почти пожелал умереть, пытка закончилась.
Провожая его к дверям в легком халатике, Паучиха обеспокоенно обняла его за плечи:
- Надеюсь, к Новому году вы поправитесь. Я очень хочу попасть на ваш ежегодный бал.
- Р-разумеется. – Зубы стучали от холода – другой одежды Гаспару не дали. – П-приглашение вы п-получите п-первой.
- Замечательно. Тогда до встречи! – Паучиха кокетливо улыбнулась ему и закрыла дверь.
Согрелся Гаспар да Сильва только дома, в кровати, надев фланелевую пижаму и укрывшись тремя пледами. Лезть в горячую ванну с пеной он категорически отказался.
16 лет назад
Мануэла
Мануэла лежала, укрывшись одеялом до подбородка. Крыша громыхала под порывами ветра, ветки старых деревьев болтались из стороны в сторону, от чего на потолке плясали кривые черные тени. В доме стояла мертвая тишина: тетушка София ушла спать, брат мирно дрых на своей кровати у другой стены, измученный за целый день уборкой снега. На каждом углу только и трещали о внезапно обрушившейся на город снежной буре, занятия в школе отменили, а на дорогах образовались длиннющие пробки.
Никому не выбраться из этого города. Даже ей.
Мануэла зло стиснула под одеялом кулаки. Она злилась на отца и на мать не за то, что сели в тот самолет. Туда им и дорога. Нет, она злилась, что Родриго наказали и собирались оставить дома! Да не устрой она истерику и не откажись лететь, брат сейчас остался бы совершено один, потому что она тоже погибла бы, врезавшись в поверхность Тихого океана в огромной консервной банке! Как бы Родриго жил без нее?
Мануэла очень надеялась, что он не смог бы этого вынести.
Но она здесь, и теперь им предстояло вдвоем противостоять орде родственников, возникших из ниоткуда. Подумать только! За все тринадцать лет ее жизни ни один ни разу не навестил их дом, ни разу не прислал открытку на Рождество, а теперь вот… Тетушки, дядюшки, двоюродные, троюродные, да откуда они только берутся? И каждый сочтет своим долгом прорыдать: «Бедные детишки!» Аж тошнит.
Они с Родриго уже давно самостоятельные и отлично могли бы жить вдвоем. Но по закону – нельзя. Несовершеннолетним положен опекун, который должен о них заботиться, а на деле только и будет мечтать о доле наследства. Хотя какое там наследство… Мануэла фыркнула. Этот старый дом да пара тысяч долларов в банке – вот и все, что осталось от Сантино и Карлы Кортес. Но для бедноты, с которой им пришлось иметь дело, и это оказалось целым состоянием, достаточным для того, чтобы они согласились приютить несчастных сироток.
Чертовы лицемеры и охотники за легкой наживой.
Мануэлу настолько поглотила ярость, что она заметила Родриго только тогда, когда он уже натягивал куртку.
- Ты куда? – прошептала она, приподнявшись на локте.
Он обернулся, и в свете уличного фонаря блеснула улыбка, обаятельная, как и всегда, но немного грустная.