Алистер сидел напротив, закинув ногу на ногу. Манере одеваться он не изменил: на нем была хипповая рубашка в цветочек и расклешенные джинсы со стразами на карманах. На шее поблескивала массивная позолоченная цепь, пальцы унизывали кольца с такими огромными камнями, что они могли быть только фальшивками.
- Шикарный вид, – прокомментировал Кортес, ставя чашку на журнальный столик. – Как твои дела, Алистер?
- Как мои дела? – ядовито отозвался тот. – Ты шлялся где-то четыре года, испортил физиономию, а спрашиваешь о делах меня!
Он со стуком поставил чашку на блюдце и скомандовал:
- Встань.
Кортес послушно поднялся, и Алистер сграбастал его в свои далеко не медвежьи объятия. Да он высох еще больше с того времени, как они виделись в последний раз, понял Кортес, и на глаза навернулись слезы.
- Алистер, – пробубнил он в цветастую рубашку. – Я так скучал.
- Еще бы тебе не скучать, оболтус. К кому за советами бегал все это время? – Кортес пробурчал что-то неразборчивое, однако Алистер все расслышал как надо. – Так и знал, что ни к кому. Ну да ты уже большой мальчик, не тот шкет, который таскал ящики с пивом в мой клуб и тырил по две-три бутылки. – Он отпустил Кортеса и снова уселся. – Из-за этой суки пришел?
Кортес хотел было возмутиться, но понял, что назвать сестру сукой он и сам не против. А Алистер Мануэлу никогда не любил и не особо старался это скрывать.
- О чем думаешь? – вырвал его из размышлений резкий надтреснутый голос.
- О том, что все, кроме меня, понимали, что она сука. – Он снова взял чашку с уже остывшим чаем.
- Кто – все? – фыркнул Алистер. – Я да Пабло? Остальные «Амигос» пол слюнями заливали, стоило ей появиться на горизонте. А ты ее брат, тебе по родственным связям положено оправдывать ее дурь. Вот и считай, сколько процентов мужчин умные, а сколько – полные идиоты.
- Ты для этого звонил Доминику? Предупредить?
- Если бы я решил его о чем-то предупредить, то только о том, что ему чайка на голову нагадила. И то подумал бы еще, стоит ли. – Алистер испытующе сверлил его взглядом. – Пойдем. Прогуляемся. Погодка сегодня отменная.
Кортес едва не ляпнул, что погодка – полное дерьмо, но прикусил язык и послушно последовал за Алистером на заднее крыльцо, выходившее прямиком на пляж.
Ветер накинулся на них голодным зверем, раздирая кожу стылыми песчинками. Кортес зябко поежился и плотнее запахнул куртку, но Алистеру Берри все было нипочем. Длинное белое пальто он даже не потрудился застегнуть, и ветер играл полами, словно взбесившаяся дворняга.
Они двинулись вдоль берега, совсем близко к воде. Волны накатывали на песок, не доставая до ботинок совсем чуть-чуть. Алистер шел, полной грудью вдыхая холодный соленый воздух, Кортес же недоумевал, почему было не поговорить в тепле. Впрочем, старик всегда был себе на уме.
- Когда ты исчез, а «Амигос» перебили, город захватили «Карселерос», – наконец заговорил он, – и я умыл руки. Не подумай, что струсил. Я и так давно на покой собирался.
Он коротко кашлянул. Застарелая болезнь давно тянула его в могилу, но, к счастью, пока безуспешно. Ему бы сидеть дома и пить горячий чай, а не гулять по ледяному пляжу. Но Кортес знал, что приказать Алистеру может только сам господь бог, да и то он не с первого раза послушает.
- А что «Гиацинт»? – спросил Кортес. – Как он оказался в руках Гарсии?
- Продал.
Кортес изумленно уставился на него. Продать «Гиацинт» Алистера могла заставить только ядерная война.
- Чего пялишься? Да, продал, когда понял, что меня так или иначе задавят. Хоть к старости у меня появились мозги.
- А остальное? Бордели? Игровые клубы?
- Васкес пытался меня умасливать, подкатывал, как юнец к первой красавице класса на выпускном. Даже угрожал! Представляешь! – Алистер коротко хохотнул. – Но ничего не добился. А вот твоя сестрица поумнее оказалась. Выжидала в засаде, как заправская хищница. Знала, что без твоих «Амигос» я долго не продержусь. Так и вышло.
Алистер раздосадованно махнул рукой, и Кортеса накрыла волна острой жалости. Впрочем, прознай об этом Алистер, всыпал бы по первое число даже за мысли в эту сторону. Старик терпеть не мог, когда его жалели. Когда узнал о болезни, запретил кому бы то ни было даже касаться этой темы и не терпел послаблений и уступок в свой адрес. Что уж говорить об элементарной заботе!