- Который решил передать мне привет от Ла Араньи? – Чарли рассмеялся. – Ну конечно.
Он рывком поднялся, пошатнувшись, и Бен схватил его под локоть.
- Осторожней! Вдруг у тебя сотрясение мозга! И наверняка почки задеты, надо ехать в больницу, и…
- Никуда я не поеду. – Чарли, морщась, потянулся за рубашкой и кое-как набросил на плечи. – Помочусь пару дней кровью, и только.
- И только. – Кортес хмыкнул и сунул неоткрытую бутылку обратно в морозильник. – Надо было им тебе по яйцам зарядить, тогда спохватился бы.
- Мои яйца тут ни при чем. – Чарли оперся о стойку и зажмурился. – Она на это и рассчитывает.
- На что? – не понял Кортес. – На то, что ты не прекратишь бегать по бабам? В этом городе она, похоже, только тебя не захомутала.
- На то, что всем станет известно, что кто-то посмел меня тронуть. На то, что «Пальмера» больше не будет нейтральной территорией. На то, что в этом городе начнет властвовать лишь она, Ла Аранья.
До Бена наконец дошло, и он медленно опустился на табурет. Кортес переводил недоуменный взгляд с одного на другого.
- Кто-нибудь объяснит мне, чем «Пальмера» такая особенная?
Чарли указал на свое лицо.
- Смотри. Видишь тут хоть одну ссадину?
Кортес с преувеличенным вниманием осмотрел его.
- Нет.
- Конечно, нет. Потому что им приказали не трогать мой фасад. Если я не решу станцевать стриптиз на стойке, никто и не узнает, что меня избили. Это проверка. И та стрельба была проверкой. Ла Аранья намеревается развязать войну.
Он со стоном опустил голову на скрещенные руки. Кортес переключился на Бена.
- Ты что-нибудь понимаешь? Потому что я – ни черта.
- «Пальмера» – сдерживающий фактор, – пояснил Бен. – Ричард создавал ее как островок безопасности не только для себя и сына, но и для каждого, кто приходит сюда.
- Да знаю я, но…
- Здесь можно договориться, – продолжал Бен. – Враги садятся за одну стойку и решают разногласия словами, не смея достать оружие. Иногда достаточно просто выслушать друг друга, чтобы разрешить спор, но на улицах сделать это гораздо сложнее.
- Это знает даже пятилетний ребенок. – Кортес облокотился о стойку и отхлебнул пива. – Но не объясняет нападения! Нарушения договоренности! Ла Аранья такая идиотка, что станет копать могилу самой себе?
- А кто решится ее похоронить? – спросил Чарли, подняв голову. – Кто выступит против, узнав, что она напала на меня?
Кортес озадаченно молчал.
- Если я объявлю во всеуслышание, что это была она, процесс пойдет не в ту сторону. – Чарли коснулся шишки на затылке и скривился. – Все решат, что раз уж Ла Аранья меня не боится, то и остальным нечего. Бар разгромят, а меня убьют, невзирая на компромат, который появится в Сети позже. А потом и весь город погрузится в хаос. Никто не станет ни с кем договариваться – будет просто негде. Никто не станет опасаться раскрытия тайн и держать язык за зубами. И если ты думал, что то, во что превратила город твоя сестра за четыре года – это предел, ты ошибаешься. Станет во сто крат хуже, пока не останутся одни руины.
Он с силой потер глаза ладонями. Голова раскалывалась от тупой боли, и он старался донести мысль так четко, как мог, но видел, что Кортес все еще не понимает.
- Мануэле мало той власти, что она уже имеет. Она хочет, чтобы ее боялись, дрожали перед ней, чтобы не осталось ни единого человека, который стоял бы прямо каждый раз, как она проходит мимо. И пока существует «Пальмера», существуют и такие люди.
- Так почему ей сразу тебя не убить? – Кортес хлопнул ладонью по стойке. – Зачем подсылать громил, зачем обстреливать бар…
- Она не хочет быть инициатором. Я должен сам объявить ее врагом и тем самым настроить против себя город. – Чарли усмехнулся. – Черт. Да она коварней всех, кого я встречал.
Он недооценил Паучиху. Серьезно недооценил. И, приютив Бена и Кортеса, подписал себе приговор. Четыре года она не трогала «Пальмеру», но сейчас решила, что пора избавиться от бельма на прекрасном глазу. Расстрел бара на Рождество был не просто акцией устрашения, чтобы Чарли помнил, где его место, нет. Он был проверкой. И когда Чарли не кинулся рассказывать всем и каждому, что злая Ла Аранья решила от него избавиться, его на время оставили в покое.