К зиме работы на манговой плантации временно приостановились, и меня, знаменитую своими швейными талантами, перевели на совсем блатную работу — в прачечную. Мне было дано спецзадание: к въезду в новые дома сшить всем желающим занавески.
Из чувства солидарности с рабочим классом и чтобы как можно больше времени проводить с Рони, продолжаю вставать в четыре утра. Попив кипятку с плавающим в нем крошевом кофейных зерен и помахав вслед грузовику, мы расходимся до завтрака: Рони идет в столярню, а я — в прачечную и начинаю сортировать белье. Простыни отдельно, наволочки отдельно, они грязнее, их надо стирать с особенным порошком. Всю эту премудрость мне преподала тетечка, специально с этой целью прибывшая из Гиват-Хаима. Она там жизнь стирке посвятила, она знает. Трусы и лифчики предписывается завязывать в авоську, но все бросают как придется, хорошо, что к каждой вещи намертво приклеена личная метка владельца. Шери пытается помогать развешивать чистое белье или хотя бы стаскивать с веревки. Он уже подрос, не такой маленький комочек, но для мамы Саши — по-прежнему малыш. До завтрака я успеваю вшить новую молнию в джинсы Дрора и с чувством исполненного долга иду в столовую. Рядом с Рони стоят Галит и Дани. Рони обращает ко мне сияющее лицо:
— Саша, смотри, кто к нам приехал!
Дани сгребает меня в медвежьи объятия.
— Ну, ребята, поживите у нас выходные, осмотритесь и решайтесь! — говорит Рони.
Он давно уговаривает друзей бросить бесперспективное переливание из пустого в порожнее в городе и начать содержательную и исполненную смысла жизнь в Итаве. Что касается Дани, тому уже давно приелся опыт жизни городского пролетария, и он готов найти себе лучшее применение, но бедняга не смеет даже на минуту отлучиться от Галит, не только что самовольно в кибуц податься.
Идет сбор дынь, это работа авральная, на нее, несмотря на субботу, выходят почти все. Кроме Галит. Она, как ни в чем не бывало, подбредает к столовой только когда видит, что народ вернулся с поля. Небрежно покуривая, накладывает себе полную тарелку салата, выбирает самый большой кусок пирога, милостиво улыбаясь, подсаживается к нашему столу.
— Галит, это было отлично! — выдыхает счастливую усталость Дани. — Я так здорово давно не работал! А Сашка-то какая молодец! Вот не мог себе представить ее на сборе дынь!
Даже мне легче пережить утро на поле, когда это не на всю жизнь, а просто тяжкое и почетное спортивное состязание. И восхищение Дани, и то, что Рони слышит его слова, приятно ужасно, но задевает, что Галит нарушила обычай, по которому те, кто взвешивают возможность переселения в кибуц, присоединяются к таким субботникам. Мне кажется, что лежебока не заработала морального права так уверенно наваливать себе в тарелку провизию в нашей столовой. Но есть люди, которым можно то, чего нельзя простым смертным. Никому и в голову не приходит укорить Галит. Как будто достаточно того, что она готова разрешить Дани пахать наравне со всеми. Галит знает, что она не такая, как все. Позже, в бассейне, она полулежит в кресле, подставляя солнцу и взглядам кибуцников свою чудесную фигуру, курит, и вокруг нее очень быстро образуется группа желающих познакомиться поближе. Рядом с этой Венерой Боттичелли я ощущаю себя тощей Олив, подружкой матросика Попая. Я к ней особой симпатией не пылаю, но почему-то меня все равно задевает, что она не обращает на меня внимания, хотя мы жили в одной квартире и зазвали ее сюда именно мы с Рони. Может, если бы Галит как-то выделила меня, то и неприязнь сошла бы на нет.
— Есть равные, и есть более равные, — негромко замечает Рина. — Всегда будут такие, которые хотят помогать и убирать, и такие, которые придут только покушать.
— Во всем в кибуце провели уравниловку, а в самом важном — в отношении друг к другу — не смогли даже здесь, — вздыхаю я. Обидно: мне ради того, чтобы быть в компании, приходится все время доказывать себя, а Галит это дается легко и совершенно незаслуженно.
— Потому что нет в мире справедливости, даже в кибуце, — недовольно бурчит Рина, переводя взгляд с моего шоколадного мороженого на свой выпирающий животик. Я всегда ощущаю себя неловко рядом с толстушками из-за смеси чувства вины и невольного превосходства.
— И все-таки странно, что люди тянутся к высокомерным типам.
— Потому что им кажется, что эта высокомерность оправданна. Галит умеет многозначительно курить вместо того чтобы говорить, а молчание — золото, — вздыхает рассудительная подруга, — люди всегда воображают, что за молчанием скрывается что-то значительное.