Философский разговор происходит на ступеньках столовой и может длиться лишь до тех пор, пока мимо не пройдет товарищ, у которого, по его мнению, имеется гораздо более важная и срочная проблема. Так и сейчас, нашу беседу прерывает запыхавшийся дядька:
— А-а, Аарон! Тебя-то я и ищу! Я должен на пару дней уехать… Ты запиши там…
Аарон хватает дядьку за рукав:
— Ронен, у тебя больше нет выходных!
Он открывает папочку, с которой не расстается, и пытается показать Ронену какие-то записи. Тот явно не любопытен:
— Ну, запиши в счет будущего…
— Какого будущего, Ронен?! Ты перебрал уже все и за этот и за следующий год!
— Ну и что? Надо мне! Понятно?!
— Если надо — иди на собрание и объясняй, почему ты не можешь выйти на работу! Собрание взвесит твои обстоятельства…
— Какие обстоятельства? Больной я, к врачу еду! — и, несмотря на свои хвори, Ронен легко взбегает по лестнице в столовую.
— Аарон, а что могут сделать тому, кто откажется работать? — интересуюсь я.
— Не знаю. Такого случая не было.
Значит, даже самые отчаянные лентяи стараются сделать вид, что служат обществу по своим куцым способностям.
— Выгонят, — решает Аарон.
— А если он не уйдет?
— Как это не уйдет?
— А вот так. Скажет, это мой дом, вы не имеете права меня выгнать…
Аарон устало вздыхает:
— Ну и идеи у тебя, Саша. Кто же против коллектива-то попрет! Ты-то пока работать согласна?
— А где?
— В детском садике. Тебе понравится.
Яслей, детских садов, домов для школьников в кибуце множество, весь центр поселения занят маленькими уютными коттеджами с крошечными садиками и песочницами, потому что детей в Гадот больше, чем взрослых. Мой детский садик называется “Жасмин”. В группе два мальчика и одна девочка, а у Дины, второй воспитательницы, с которой мы делим столовую, еще четверо малышей.
Каждое утро я прихожу в “Жасмин” к половине седьмого, выключаю интерком, с помощью которого дежурные ночью могут слышать, что происходит в саду, пью вместе с Диной кофе, потом одна из нас идет в столовую за хлебом, овощами и яйцами для завтрака. В начале восьмого начинаем будить и одевать детишек. Забегают мамы навестить свое потомство. Идо всегда плачет, когда мама уходит, его надо брать на руки, утешать. Лиран — спокойный толстячок, а Кешет — веселая и задорная кокетка. Она любит, чтобы ей завязывали красивые бантики, и обожает платьица. Вот кому я с удовольствием сошью сарафанчик в цветах и с кружевами!
Завтрак мы с Диной готовим вместе — яичница, салат, хлеб с белым сыром, какао, и едим вместе, сидя на крошечных стульчиках у низеньких столиков рядом с детьми.
— В среднем в кибуцной системе воспитания на двух детей приходится один взрослый, — гордо сообщает Дина. Понятно: при кибуцных темпах рождаемости им просто не удалось приставить взрослого к каждому ребенку.
— А не выгодней было бы, если бы каждая мать сидела бы дома со своими собственными детьми, а не в саду с чужими? — спрашиваю я, беспринципно готовая предать все достижения женского равноправия ради того, чтобы не таскаться на работу.
— Это так кажется. Не все работают с детьми, к тому же у многих, как у меня, дети уже выросли. Да и школу мать заменить не может. А, кстати, ты — чего не рожаешь?
Этот вопрос задают мне все чаще и чаще. Я увиливаю:
— Еще успею. Может, учиться пойду…
Дину это не убеждает:
— Так тем кибуц и хорош, что если пошлют учиться, то с нашими детсадами никакие дети не помеха! Но еще когда тебя пошлют! Ведь вас еще даже не приняли в члены кибуца. А у нас, знаешь, какая очередь! Все хотят, а посылают каждый год двоих-троих. Может, лет через десять и до тебя дойдет. Этого ждать не стоит. До тех пор можно уже троих вырастить!
Я расстроена. Не потому, что внезапно одолел зуд учебы, а потому что обидно. Хотя самой не ясно, чему бы я стала учиться, застряв меж ненавистной математикой, непознанными физикой с химией, неведомым английским и чудовищной ивритской грамматикой. Керамика и макраме уже не кажутся, как раньше, почетным поприщем… Единственное, что я люблю в жизни — это читать. Недавно, исчерпав все остальные сокровища кибуцной библиотеки, я принялась за толстые исторические фолианты о крестоносцах… Но неприятно сознание, что в Гадоте я — не первая и не единственная, как у мамы, а самая последняя в любой очереди.
Дине пятьдесят, она веселая и неугомонная. В прошлом году ей вырезали раковую опухоль, казалось бы, ей должно быть не до смеха, а она всегда готова кататься с детьми по траве, с громким хохотом гоняться за ними, представлять различных животных. Я завидую ее раскованности, но заставить себя так дурачиться не в состоянии, стесняюсь. Может, поэтому наши воспитанники Дину обожают, а меня просто слушаются.