И всё же, несмотря на это, я ничего не могла с собой поделать, так как Люпин инстинктивно нравился мне. Он немного напоминал мне отца. Отца растоптала жизнь, он сражался против системы и проиграл. Он сделал всё, что мог, чтобы улучшить город, и ничего из совершённого им не сыграло никакой роли.
Люпин точно так же горбил плечи. Редкое сочетание жизни, наполненной поражениями, и неукротимой воли, благодаря которой он продолжал сражаться несмотря ни на что.
— Самой сложной частью будет вытащить вас отсюда, — сообщил Люпин. — Там будут люди, выслеживающие нас, и на большей части Министерства установлен антиаппарационный щит.
— Пусть Дамблдор сопровождает нас, — ответила я. — Есть ли способ отследить, куда кто-либо аппарировал?
— Нет, — сказал он. — Разве что вы схватите его, когда он аппарирует.
— Значит, это не проблема, — заметила я. — Аппарируйте нас куда-нибудь в случайное место, и затем повторите несколько раз, пока мы не окажемся там, где и собирались.
— Как видишь, с разумом мисс Эберт всё в порядке, — сказал Дамблдор.
— Ваш сундук, — заметил Люпин.
Я вытащила палочку, взмахнула ей и уменьшила сундук. Сделала я это, чтобы засунуть его в свою мошну.
— Ваш сундук же не расширен внутри, правда? — спросил Люпин.
Я покачала головой.
— Хорошо.
— Почему? — спросила я.
— Расширенное пространство, помещённое в другое расширенное пространство, иногда может быть нестабильно. Бывает, содержимое перемалывает в однородную массу. Были волшебники, пытавшиеся жить внутри расширенных сундуков, только в конечном итоге их раздавило насмерть, когда заклинания дали осечку.
Я скривилась.
Мне несказанно повезло с Гермионой и Невиллом. Следует приложить все силы, чтобы никогда больше не оказываться опять в таком положении.
— Летом я хотела бы изучить кое-какие заклинания, — сказала я. — Которые помогут мне лучше защитить Гарри и саму себя.
Первым заклинанием, которое я хотела изучить, были чары хамелеона. Не идеально, но бывали времена, когда я смогла бы ускользнуть без драки, если бы знала их. Если я смогу накладывать эти чары на других людей, то они окажутся ещё полезнее.
Люпин взглянул на Дамблдора. Без сомнений, Директор предлагал Ремусу ограничить то, чему он будет меня учить летом.
— Мы обсудим это позже, — сказал Люпин.
У меня будет всё лето, чтобы завоевать его доверие, и если повезёт, смогу выудить у него хоть какое-то обучение.
— Идёмте, — сказал Дамблдор.
Я кивнула и пошла между ними, когда мы перешли в основное здание Министерства.
Я видела здание ранее при помощи насекомых, но при взгляде собственными глазами всё смотрелось более впечатляюще. Со зрением насекомых я зачастую смотрела на происходящее сверху. В своём нынешнем теле я была не очень высокой. Возможно, я никогда не стану такой высокой, как в прежней жизни.
В главном зале находился фонтан — скульптурная композиция, которую венчал благородно выглядящий волшебник, воздевший вверх палочку. Рядом с ним находилась прекрасная ведьма. Окружая их и ступенькой ниже, располагались статуи гоблина, кентавра и домового эльфа. Нелюди с обожанием смотрели на волшебника и ведьму. Послание, которое нёс в себе фонтан, было ясно всем, кто входил в Министерство: волшебники и ведьмы — венец творения, а все остальные создания менее значительны. Тот факт, что они даже не побеспокоились включить туда магла, заставил меня задуматься. Было ли это из-за того, что магл оказался бы неотличим от волшебника, или из-за того, что маглы считались недостаточно хорошими, чтобы обожать волшебников даже издалека?
Я подозревала, что за исключением определённых христианских сект, имевших фундаментальные проблемы с самой концепцией магии, большинство маглов в эти дни отреагировало бы на волшебников точно так же, как люди в моем мире реагировали на кейпов. Люди бы боялись их, принимали и обожествляли в равной мере.
Я сомневалась, что даже группы христиан, которые не одобряли магов, попытались бы возродить Инквизицию. Мир оставил её в прошлом. Более вероятно, что они просто разволновались бы насчёт состояния душ волшебников и попытались бы добиться от них добровольного прекращения использования магии. Возможно, они даже смогли бы обратить кого-то в свою веру.
Конечно, всегда нашлись бы радикальные, сумасшедшие отщепенцы. Тем не менее, такое было истинно в отношении любой из групп.
Статут Секретности мог бы полностью утратить необходимость. Когда его вводили, обычные люди были суеверными и мстительными. В представлении волшебников маглы всё ещё оставались такими, и они воображали, что реакция будет такой же, какой она была в семнадцатом веке, только с лучшим оружием.