Двадцать пять дождевых червей рылись в почве под ногами. Я слышала, как они шебуршатся, улавливала вибрации ногами. Звучало всё это странно, но я знала, что происходит.
Я знала, что контролируемые мной насекомые обладают чувствами, которых у меня просто не было, но эти чувства всегда отфильтровывались моим человеческим мозгом. У меня просто не имелось системы координат для понимания того, что ощущали мои насекомые, за исключением некоего общего ощущения.
Со зрением и слухом всё было нормально, но моя суперсила отфильтровывала отсутствующие у меня или очень ограниченные чувства, оставляя нечто, доступное моему пониманию.
Следующим, что я заметила в темноте, было невероятное богатство запахов. Передо мной внезапно открылась целая вселенная ароматов, и часть меня удивлялась, как же я никогда её раньше не замечала.
Даже некогда отвратительные запахи теперь были весьма заманчивы.
Я ощущала запах лосьона после бритья, используемого Сириусом. До этого он был едва заметен после употребления. Теперь запах его был просто ошеломляющим, несмотря на то, что Сириус находился от меня метрах в шести.
Помимо этого, я ощущала запах использованного им мыла; не только самого мыла, но по крайней мере двенадцати элементов, из которых оно было сделано.
Каждый цветок, растение, все тела, не только в доме или дворе Уизли, но и далеко снаружи, внезапно у них у всех обнаружился свой уникальный и ошеломляющий запах. Даже без своей силы я могла сказать, сколько насекомых вокруг.
Я находилась в темноте, вероятно из-за того, что превратилась без одежды и теперь оказалась заперта внутри неё.
Я слышала паническое сердцебиение по крайней мере двух моих компаньонов. Я слышала крики; несомненно, что-то пошло не так, по крайней мере, с ещё одним из них.
Голоса звучали искажённо; невероятно глубоко и медленно. Практически так, словно каждый панический выкрик растягивался, занимая впятеро больше времени, чем обычно.
Это должно было обеспокоить меня; почему-то я не могла вспомнить, из-за чего. Все они были Другими; каким-то образом не имеющими отношения ко мне или моему рою.
Всё было не так, как тогда, когда я выгружала эмоции в насекомых. Тогда я, по крайней мере, понимала, что такое эмоции, и у меня оставались воспоминания о том, какие они.
Теперь мир казался мне кристально ясным. Я помнила, какими предположительно должны быть эмоции, но не могла вспомнить, как все они ощущались. Все, кроме гнева.
Гнев я понимала и подозревала, что всё ещё могу испытывать его.
Я неотвратимо продвигалась в направлении света. Через ткань видно было обрывки и кусочки света, обычно когда происходили вспышки молний.
Я потянулась наружу своей силой; она всё ещё была на месте, и, если уж на то пошло, она была сильнее, чем когда-либо за длительное время. Словно бы у этой формы имелось природное свойство контроля.
В этой форме мой мозг работал быстрее, и это означало, что я ещё лучше смогу использовать более быстрые реакции насекомых, находящихся под моим контролем.
Мгновение спустя я оказалась на свободе.
Я ощущала ветер на крыльях и начала для пробы взмахивать ими.
Другие сгрудились вокруг кого-то ещё, и никто не смотрел на меня.
Они были чудовищно огромны. В настоящий момент даже самый мелкий из них выглядел так, словно в нем почти 300 метров роста. Или они все ненормально выросли, или я превратилась в нечто очень маленькое.
Это не имело значения — у меня были крылья.
Если они попробуют захватить мою территорию, то я заставлю их поплатиться. У меня имелось жало; и ещё лучше — мой рой, и даже при этом складе ума, я знала, как его использовать.
Мгновение я разглядывала свои крылья, на них нигде не было таких же узоров, как на прошлых покрытиях моей кожи.
Тем не менее, тише едешь — дальше будешь. Я начала двигать крыльями, вначале для пробы, но вскоре оторвалась от земли.
Потребовалось мгновение, но я внезапно осознала, что способна на ещё одно чувство — радость.
Поток ветра подхватил меня, и я обнаружила, что парю над землей. Мне всегда хотелось летать; Атлант и мой реактивный ранец были несовершенными заменителями, но это было тем, для чего я была создана. Сейчас я была в форме, созданной для полетов.
Мне хотелось весело закричать, но я не могла говорить.
Я поднялась, уставившись на фигуры подо мной. Один из людей находился в бедственном положении, я видела, как на нём растет мех, но в его движениях ощущалась некая неправильность.
Я ощущала запах его страданий, слышала звук бьющегося сердца. Звук изменялся по высоте и ритму, практически в то же мгновение, когда само сердце меняло свою форму.