Паломничество на Синай

Возвратный путь в рай открывается очищением сердца, поэтому добродетели есть задатки небесного царствия, а пороки — задатки адских мук. Но сердце нужно очистить не только от страстей и греха, — чтобы узреть Бога, оно должно освободиться от всякого помысла, желания, состояния, образа: Это высшее отречение — внутреннее после внешнего, всецелое восторжение душевных и умственных сил к познанию славы Божества.

Причастен к славе Христа тот, кто воспринял, как Лазарь, дар воскресения — таинственное обожение. Молитвенное прошение об этом даре — непрестанная и глубинная сосредоточенность на призывании имени Божия: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя. Святой Григорий повторяет слова Иоанна Лествичника: «Иисусова память да соединится с дыханием твоим, — и тогда познаешь пользу безмолвия».

И однажды Господь отозвался на моление преподобного Григория озарением и воспламенением его души неисповедимым божественным животворящим светом. Внезапно он увидел, как вся келлия его была залита волнами этого благодатного света, душа исполнилась неизреченной райской радости; и от благодарной любви глаза не могли удержать потоков слез.

А когда он вышел из своего безмолвия к ученикам, лицо его хранило отсветы невыразимого и нездешнего блаженства, как сияло некогда отражениями божественного света лицо Моисея, сошедшего с Синая.

Святым всех времен дано вкусить и увидеть, как благ Господь, и исповедать эту тайну.

     Внутри поклоняюсь Тебе и вдали Тебя вижу,
     В себе Тебя зрю и на небе Тебя созерцаю!
     Но как происходит сие? Ты один только знаешь,
     Сияющий в сердце, как солнце, в земном — неземное.
    …Болезную я и страдаю смиренной душою,
     Когда в ней является свет Твой, сияющий ярко,
     Любовь для меня непрестанной становится болью;
     Страдает и плачет душа, потому что не в силах
     Тебя я обнять и насытиться, сколько желаю.
     Но так как я вижу Тебя — мне и этого хватит,
     Мне славой и счастьем и царским венцом это будет,
     Превыше всего, что желанно и сладостно в мире.
     Подобным меня это Ангелам Божьим покажет,
     А может быть, большим их сделает, о мой Владыка!
    …Вкусив Твою плоть, приобщаюсь Твоей я природе.
     А значит, и сущности, Боже, Твоей причащаюсь,
     Наследником Бога и общником Божьим бывая.
     И, будучи в плоти, являюсь превыше бесплотных,
     Я сыном Твоим становлюсь, как сказал Ты,
     Не духов бесплотных, но нас называя богами:
     «Сказал Я: вы — боги, Всевышнего все сыновья вы».
     Ты — Бог по природе, но сделался Ты человеком,
     И тем и другим неизменно, неслитно оставшись.
     Я — смертный и тленный, но Ты меня богом соделал,
     Как сына приняв и Твоей одарив благодатью,
     Мне Духа Святого послав и, как Бог всемогущий,
     Природу и сущность таинственно слив воедино.

(Преп. Симеон Новый Богослов. Божественные гимны

Пер. с греческого иеромонаха Илариона Алфеева.)

Долина Леджа и Монастырь сорока мучеников

Впереди, гордо подняв голову, шагает верблюд с небольшой поклажей. За ним, придерживая повод, идет монах Федор — богатырского роста, в подряснике и бедуинской накидке с черными клетками. Пока он навьючивал верблюда, я надеялась, что поеду верхом и на малую часть пути смогу уподобиться прежним паломникам, но монах говорит, что верблюд понимает только по-гречески. То догоняя, то чуть отставая, движутся отец Михаил и супружеская пара из Греции. Я иду между отцом Федором и паломниками, чтобы не мешать ему молчать, а им оживленно разговаривать на родном языке.

Как часто в эти дни, ко мне возвращается ощущение чудесной нереальности происходящего. Зеленая долина Леджа огибает Хорив и тянется цепью роскошных садов по направлению к горе Святой Екатерины. Прохладный ветер дует навстречу нам по ущелью. По обе стороны высятся изломы светло-коричневых гор, фантастические нагромождения скал, будто сорванных и разметанных давним землетрясением. И первая череда садов за каменными оградами колышет серебристо-дымчатые листья олив.

Миновали огромный камень со светлой полосой сверху вниз, похожей на след потока, с несколькими выемками, напоминающими уста — местное предание говорит, что ударами жезла Моисей извел воду именно из этого камня. Я узнаю его по рисунку в книге епископа Порфирия и помню рассуждение о недостоверности указанного места: камень лежит совсем отдельно, и изведение из него воды было бы неоправданным нарушением законов, изданных природе Самим Богом, чем-то вроде фокуса; скорее, чудо состояло в изведении глубинного потока. Приняв это рассуждение, я обхожу камень вокруг из любопытства, но без благоговения.

Интересно продолжить это размышление о пределах и внутреннем обосновании, оправдании чудесного. С одной стороны, там, где Бог хочет, нарушаются законы естества; с другой, невольно вспоминаются слова;

…Не нарушить пришел Я, но исполнить. То есть, закон нарушается, не разрушаясь, а словно исполняясь в высшей, превосходной, еще небывалой мере, являя действие свое в иной системе измерений, где пересекаются параллельные прямые, в ином бытии, где время переливается в вечность, вода жизни превращается в вино таинства, болезнь исцеляется чудом прощения, слепота отменяется прозрением, умножение хлебов прообразует Евхаристию, таинство смерти исполняется и завершается воскресением… Всемогущество Божие явлено в необычайном, великом, страшном, но совершаемом во имя любви и спасения, и в чудесах уже осуществляется обетованное Царство. Священная история, начатая преображением Израиля с его страстями и преступлениями — в народ Божий, продолжается в каждом чуде обретения веры и в судьбах народов.

Проходим мимо заново отстроенной при дороге церкви святого Онуфрия. За ней высятся итальянские тополя, трепещущие золотой и зеленой листвой. Еще недолгий переход, и за оградой уже тянется сад монастыря Сорока мучеников с его тысячью оливковых деревьев.

Отец Федор обогнал всех, привязал верблюда и теперь встречает нас в прямоугольном дворике двухэтажного монастырского дома и распахивает дверь бедной церковки в нижней его части. Вверху, на широкой террасе, два подростка-араба, размазывавших толстыми кистями белила по стене, с удовольствием бросают это занятие и весело приветствуют нас. В доме давно никто не жил: отец Федор несколько дней назад прибыл с Афона и только водворяется здесь насовсем, чтобы ухаживать за садом. Он краснеет, мрачнеет от беспорядка в трапезной, от того, что нужно растопить печку, чтобы приготовить кофе. И я пока ухожу в сад.

Ветер затих, ряды масличных деревьев неподвижны. Прохожу между ними к полуразрушенной внутренней стене, преграждающей доступ ливневым водам, и она выводит к большому водоему, окруженному камышом и тополями. Тополя похожи на колонны круглой часовни, удвоенные отражениями, листья глянцево сияют на солнце. Кажется, тишина чего-то ждет от тебя — молитвы или безмолвия, покоя…

Иногда сквозит в ветвях пересохший гранат или темнеют забытые миндальные орехи в замшевой кожице. Сколько здесь яблонь, груш, абрикосовых деревьев — работы отцу Федору будет много. От конца сада я возвращаюсь под тополя, а потом сижу на краю осыпавшейся стены и смотрю на золотые и зеленые отражения чудес Божиих в зеркале озерца.

Как мне хочется все здесь запечатлеть зрением и унести с собой навсегда — синайскую пустыню, собор с его двумя алтарями, этот сад, тополя в долине Леджа…

Сохранится ли в вечности память о том, что мы любили на земле?

Кафизма двенадцати апостолов

Дважды, в двенадцать и шесть часов, молодой египтянин Иосиф приносит из трапезной еду в домик рядом с нашей гостиницей — блюдо из овощей, фасоли или вермишели, сыр, помидоры, серые круглые хлебцы или лепешки, испеченные в своей пекарне. Блюдо стоит на столе, занимающем почти всю комнату, а обитательницы гостиницы приходят вместе или порознь в удобное для них время; в кухоньке можно подогреть еду и вскипятить чайник.