— Ты должен, — прошептал голос, его интонация стала строже, почти требовательной.
Арсений попытался сопротивляться. Его разум кричал, требуя остановиться, но тело словно больше ему не принадлежало. Голос заполнял его сознание, прокладываясь, как река, по каждой жилке, каждой клетке его существа, подавляя любую попытку сопротивления. Он чувствовал, как воля постепенно ускользает, и ощущение беспомощности заполоняет всё больше пространства внутри него. Это была не просто потеря контроля — это было ощущение, что его сущность растворяется, превращаясь в марионетку, лишённую собственной воли.
— Нет... — прошептал Арсений, опуская кинжал. Его руки дрожали, а лезвие потускнело в тусклом свете.
— Ты должен, — голос звучал снова, и с каждым разом он становился сильнее, подавляя остатки воли.
В этот момент он взглянул на тело. Жертва повернула голову, и в свете свечей Арсений увидел парня. В его глазах был страх, смешанный с удивлением, а в следующее мгновение — узнавание. Это лицо показалось Арсению знакомым. Он вспомнил, как когда-то видел его в школе, в коридоре, когда приходил к своему другу. Он не знал его имени, но помнил, что видел его раньше
Вова смотрел на него. В его глазах не было ненависти, лишь непонимание, словно он не осознавал, где находится и что с ним происходит, словно оказался здесь случайно, буквально только что. Это выражение растерянности и смятения заставляло Арсения почувствовать ещё большее внутреннее сопротивление.
— Ради цели нужны жертвы, — шёпот превратился в гул, заполняющий всё сознание Арсения.
Он снова поднял кинжал, чувствуя, как его пальцы сжимают рукоять с болезненной силой. Нож дрожал в его руках, а дыхание стало прерывистым, превращаясь в короткие, резкие вдохи, словно каждый вдох требовал от него невероятных усилий. Шёпот в его голове усиливался, наполняя сознание зловещим ритмом, и кинжал, казалось, становился тяжелее с каждой секундой. Его руки болели от напряжения, а в голове стучала лишь одна мысль — закончить, чтобы избавиться от этой боли.
Внутри всё кричало: "Остановись!" Но голос этот был слабым, еле различимым, как шёпот в бурю. А тёмный, властный шёпот, раздающийся из глубины его разума, становился громче, будто вытеснял его собственные мысли. "Ты всегда хотел силы, Арсений," — звучал голос, обволакивая сознание. "И вот она.
Возьми её." Он чувствовал, как эти слова корнями врастают в его разум, вытесняя сомнения и страх.
Арсений думал: если он не убьёт этого парня, то это сделают они. Живым ему всё равно не выбраться. Но если он откажется, то потеряет всё окончательно. Всё, ради чего он шёл этим путём. Что он скажет тем, кто, как и он, отдал свои жизни за его компанию, за их общее дело? Как он посмотрит им в глаза? Простить его они не смогут. Да и как он сможет просить у них прощения, если его поступок перечеркнёт всё, за что они боролись?
Он сам выбрал этот путь. Никто не принуждал его. Это была его воля, его решение. И теперь, на этой последней черте, какой смысл останавливаться? Если он отступит сейчас, всё окажется напрасным — и их жертвы, и его. Всё будет кончено. И не только для него.
Губы Вовы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но голос застрял в горле. Он только смотрел на Арсения, и в его взгляде было всё: страх, отчаяние, мольба... и что-то ещё. Этот взгляд словно вонзился в душу Арсения, и он почувствовал, как нечто ломается внутри, раскалываясь на сотни острых осколков.
Арсений медленно поднёс кинжал к горлу Вовы, осторожно проводя остриём по его шее. Лезвие скользило по коже с пугающей лёгкостью, будто не встречая сопротивления, проникая в плоть, как горячий нож в масло. Мир вокруг замер, поглощённый тягучим молчанием. Вова не издавал ни звука, не делал ни малейшего движения. Его глаза были широко раскрыты, устремлённые в пустоту, в них не было ни страха, ни боли — только бездушное спокойствие. Этот взгляд навсегда останется с Арсением, запечатлённый в его памяти, как яркий, несмываемый след, врезавшийся в сознание.
Каждая секунда тянулась с мучительной медлительностью, словно сама реальность решила заставить Арсения ощутить всю тяжесть содеянного.
Человек в красном подошёл ближе, держа в руках чарку, и наклонился над телом. Он поднёс чашу к ране, и кровь заструилась внутрь, густая и тёмная, словно вязкая тень. Жидкость заполнила чашу, медленно переливаясь через её края, оставляя багровые следы. Фигура в красном, не колеблясь ни на мгновение, подняла чарку к губам Арсения и, словно не замечая его сопротивления, поднесла её ближе.