Кмир открыл решётку, и Арсений шагнул внутрь. В центре комнаты, на холодном грязном полу, лежали трое подростков. Их худые, осунувшиеся лица казались бледными, как мел. Глаза были закрыты, но их тихое, сбивчивое дыхание выдавало, что они ещё живы. Хотя выглядели они скорее как тени, чем как живые существа.
Арсений остановился. Его взгляд застыл на подростках. Он узнал их. Это были друзья Вовы. Те самые, которых он видел рядом с ним в тот день, когда всё ещё казалось нормальным. Эти лица словно обрушились на него каменным градом, вызывая острый укол вины и боли.
— Они пришли сюда сами, — раздался спокойный голос Кмира. Его интонация была такой же бесстрастной, как всегда, будто происходящее было лишь частью рутинного механизма. — Искали своего друга. И нашли это место.
Арсений не мог оторвать взгляд от подростков. В его голове всё ещё звучали эти слова: "Сами пришли". Они выглядели такими хрупкими, как стекло, готовое разбиться от любого прикосновения. Что же будет с ними дальше?
— У тебя есть выбор, — продолжил Кмир, глядя прямо на Арсения. Его глаза, холодные и проницательные, как ледяные кинжалы, вцепились в него. — Первый: их убьют. Второй: ты берёшь их под свою защиту. Но тогда они становятся твоей ответственностью.
— Что? — прохрипел Арсений, словно воздух с трудом вырывался из его лёгких. Его голос дрогнул, а слова едва слетели с губ.
Кмир слегка наклонил голову, как будто хотел подчеркнуть, что у него действительно нет другого выхода.
— Это твой выбор, Арсений, — повторил он, на этот раз с лёгким оттенком насмешки в голосе. — Никто другой не примет это решение за тебя.
Арсений посмотрел на подростков. Они выглядели молодыми, испуганными, но ещё не сломленными. Несмотря на их бледные лица и опустошённые тела, в их облике всё ещё был какой-то намёк на жизнь. Они напомнили ему самого себя. Напомнили о том, кем он был когда-то, до всех этих событий. Тот Арсений верил в справедливость. Он верил, что мир можно изменить. Эти подростки были такими же, как он тогда. Но они ещё могли бороться, могли жить, надеяться, мечтать. Они ещё не пересекли ту черту, с которой не было возврата.
"Я уже прошёл этот путь, — подумал он. — Они не должны."
Он с трудом набрал в грудь воздуха и выдавил слова, которые словно придавливали его своим весом:
— Пусть они живут.
Кмир слегка кивнул, будто соглашаясь с чем-то очевидным.
— Как скажешь, Арсений. Как скажешь, — его голос звучал почти равнодушно, словно это решение не имело для него никакого значения. Он повернулся к двери. — А теперь возвращайся. Праздник только начинается.
Арсений остался стоять на месте. Его взгляд снова упал на подростков. Чувство вины и тяжести ударило с новой силой. Он почувствовал, как этот груз пронзает его до глубины души, оставляя болезненный след.
— Простите, — прошептал он едва слышно, его голос дрогнул. Он не знал, услышат ли они его. Или поймут.
Сделав шаг назад, он отвернулся. Оставив подростков позади, он направился к выходу. Его шаги отдавались гулким эхом по каменному полу, каждая нота звучала как стук молота, прибивающего его к этой новой реальности. Каждое движение давалось с трудом. Тяжесть сегодняшних решений, всей этой ночи, всех событий последних дней висела на нём, как невыносимый груз, сковывая его плечи, затрудняя дыхание.
Путь обратно через коридоры казался бесконечным. Арсений не чувствовал ничего, кроме этой всепоглощающей тяжести. Казалось, она стала частью его самого, его новой сущности.
Когда Арсений вернулся в зал, праздник разгорался, словно безумный костёр, питаемый хаосом. Люди в масках кружились в танце, их движения были резкими, неестественными, словно марионетки, управляемые невидимыми нитями. Гул смеха, громкие голоса и звон кубков сливались в единый какофонический поток, от которого хотелось закрыть уши. Красное вино — или, может быть, вовсе не вино — казалось густым, почти как кровь. Оно стекало по краям кубков, оставляя липкие багровые пятна на руках и одежде. Свет от дрожащих факелов танцевал вместе с гостями, превращая их тени на стенах в уродливых, почти чудовищных существ.
Арсений стоял в стороне, неподвижный, как статуя, не способный ни смотреть, ни отворачиваться. Это зрелище не вызывало в нём ничего. Ни отвращения, ни страха, ни любопытства. Для него всё это стало безликой маской, за которой скрывалась пустота. В каждой фигуре, в каждой маске он видел самого себя. В каждом смехе — своё отчаяние. В каждой пляшущей тени — собственную изломанную душу.
Зал кружился перед его глазами, звуки становились оглушительным гулом, который разрывал его сознание. Но он не был частью этого праздника. Его часть давно закончилась.