— Раб? — усмехнулся Феру. — Я — его рука. Я тот, кто делает то, на что другие никогда не осмелились бы.
— Ты... думаешь, что у тебя есть выбор? — старик закашлялся, кровь проступила на его губах. — Ты — пепел... Пепел, который разлетится, когда огонь погаснет. Я видел, как пламя поглощало всё, — прошептал он, дыхание его дрожало. — Оно уничтожало целые семьи... младенцев, стариков, таких как ты... Всё ради идеи, ради "свободы". Но знаешь... В этом не было ни силы, ни смысла. Только пепел. Я понял это слишком поздно...
— Ты путаешься, — холодно сказал Феру, не отводя взгляда. — Это ты сжёг всё. Я не иду по пути разрушения ради разрушения. У меня есть цель. А у тебя был только страх.
Феру вновь обвёл взглядом убогую комнату, словно выискивая что-то, что могло бы привлечь его внимание, как малейшее движение в этом затхлом воздухе.
— Птичка нашептала, что ты постоянно помогаешь детским домам, — сказал он, медленно поворачиваясь к старику.
Старик кивнул, с трудом подавив кашель.
— Отмываешься? — Феру спросил с интересом, слегка приподняв бровь, его глаза холодно мерцали в тусклом свете.
— Нет, — едва выдохнул старик, задыхаясь. — Я знаю, что нет прощения за мои поступки... — Эти слова он произнёс с тяжёлым, болезненным вдохом, но был прерван новым приступом кашля.
— Уф... Совсем себя не бережёшь, — сказал Феру, хлопнув его по плечу с видом старого друга. — Следить за здоровьем надо, — добавил он с язвительной усмешкой. — А теперь скажи, где она, — продолжил, возвращая голос к его привычной, холодной и отстранённой интонации.
Ответом была тишина, тяжелая, как камень. Старик сдался, но молчал.
Феру выпрямился, откинул голову назад, как будто пытаясь собраться с мыслями, и сузил глаза, оглядывая старика, словно взвешивая, стоит ли продолжать этот разговор.
— Молчишь... — разочарованно произнёс он, его голос был как обрывки мёртвых надежд. — Я думал, ты поможешь мне. Ты ведь сам когда-то хотел этого.
Феру снова перевёл взгляд на пламя свечи. Она мерцала в темноте, её свет колебался, то ярко разгораясь, то погасая, как последний вздох умирающего. Феру провёл пальцами по запястью, едва касаясь свежих порезов. Тонкие, красные линии ещё не успели зажить, и несколько капель крови блестели на их кончиках.
— Похоже, время нашего разговора истекло, — холодно произнёс он. Затем медленно поднёс свечу к краю покрывала. Пламя моментально охватило ткань, распространяясь по ней с жуткой быстротой, как пожар по сухому лесу.
Старик закричал в агонии. Его голос, полный дикой, животной боли, словно эхом разлетелся по комнате, отскакивая от холодных стен, не подчиняясь приказам отчаянного разума.
Руки и ноги дёргались, но их движения были жалкими и бессильными, будто куклы, лишённой нитей. Огонь с жадностью поглощал его, каждый язык пламени впивался в плоть, как острые зубы, оставляя за собой лишь обугленные останки. С каждым мгновением огонь усиливался, превращая тело в бесформенную массу, а воздух становился всё тяжелее, наполненный тошнотворным ароматом сгоревшей плоти. Пламя продолжало свой беспощадный танец, словно наслаждаясь страданиями, пока последний крик старика медленно угасал, растворяясь в завывающем шуме огня. Тело старика содрогалось в мучениях, а его кожа трещала, словно старый пергамент. Пламя, казалось, жило собственной жизнью, пожирая его медленно, с неописуемым наслаждением, но при этом, словно насмехаясь, не трогало другие предметы. В этой невыносимой агонии старик пытался кричать, но его горло уже было обожжено, оставляя лишь хриплые, беззвучные попытки. Его тело содрогалось, захлёбываясь в мучениях.
Феру, оставаясь спокойным, поднялся со стула и направился к двери. В этот момент старик, пытаясь дотянуться до Феру, свалился с кровати и продолжал корчиться от боли уже на полу. Остановившись на пороге, Феру бросил последний взгляд на горящее зрелище и тихо, почти шёпотом, произнёс:
— Ты оставил Бога, думая, что можешь жить без него, — сказал Феру, останавливаясь в дверях. — Но Бог не оставляет таких предателей. Он просто ждёт, пока вы сами не подойдёте к краю.
После этих слов он вышел, закрыв за собой дверь, оставив старика в объятиях беспощадного огня, который уже полностью поглотил его тело.
АРСЕНИЙ
Арсений сидел за столом совета директоров, наблюдая за Лёвой, другом его покойного отца и опытным стратегом, который выступал перед собравшимися. Сегодня Лёва, как всегда, говорил спокойно и уверенно, и с тем неуловимым оттенком твёрдости, который заставлял слушателей следить за каждым его словом. Арсений видел, как уважение к Лёве отражалось на лицах коллег, и чувствовал привычный укол гордости. Как бы он ни стремился стать независимым, имя его семьи и прошлое всё ещё были частью его жизни. Он понимал, что его достижения, как и влияние, отчасти были результатом усилий его отца. Когда, наконец, наступила очередь Арсения, он встал и с уверенностью начал говорить, опираясь на свой опыт публичных выступлений.