«Почему я надеялся, что она не беременна? Как мог так думать?!» - его руки сжались в кулаки, и душу сжигала глумливая вина. Он осуждал себя за эти мысли, но они не утихали, их тяжесть давила с новой силой. Он знал, что должен быть сильным. Ради неё. Ради того, что было между ними. Ради их будущего, которое теперь выглядело таким хрупким, как стекло. «Ева... только не уходи... Я не смогу жить без тебя...»
Вдруг из-за окна долетел детский смех. Его звучание было как нож в сердце, как издёвка, как напоминание о том, что есть мир, где кто-то ещё может радоваться. Но для него это был мир, который не имел ничего общего с его реальностью, с тем ужасом, который его душил.
Когда наконец дверь операционной открылась, Филипп вскинул голову. Врач направился к нему. На его лице не было ни облегчения, ни осуждения - только усталость.
- Вы муж? - спросил врач.
Филипп резко встал, как будто его оттолкнуло невидимое давление, и в груди сжался холодный страх. Он кивнул, не в силах произнести ни слова, его горло было будто заложено. В глубине души, несмотря на очевидную угрозу, он ещё цеплялся за какую-то слабую, едва ощутимую надежду. Его дыхание сбилось, и он напрягся, готовый услышать всё, что угодно - только не это.
- Мы сделали всё, что могли, - произнёс врач, тяжело вздохнув. - Ева в тяжёлом состоянии. Её травмы... очень серьёзны. Она в коме. - Он опустил взгляд, как будто не в силах встретиться с Филиппом. - Нам не удалось сохранить ребёнка. Мне очень жаль.
Мир Филиппа обрушился в тот момент, когда врач произнёс эти слова. В его голове раздалось какое-то пустое эхо, и всё, что было вокруг, стало растворяться в немом отчаянии. «Кома». «Ребёнок мёртв». Эти слова острее ножа пронзили его сознание, и его сердце буквально остановилось. Всё вокруг замерло. Врач продолжал говорить, но его слова были далеки, как отголоски, затопленные в воде. Всё, что он слышал - это разрывающее тишину эхом повторяющиеся фразы.
Филипп сделал несколько шагов назад, словно земля ушла из-под его ног, и остановился, глядя куда-то в пустоту. Его лицо побледнело, губы едва шевелились, а ладони сжались до боли, как в последний раз перед падением. «Как это могло случиться? Что я сделал не так?» - эти вопросы крутились в его голове, заполняя разум туманом отчаяния. Он ощущал, как всё, что они строили, что казалось таким крепким, рушится в мгновение ока. Беспомощность и страх сжали его, как невидимый капкан.
- Вы можете её увидеть, - сказал врач, его голос теперь звучал мягче, с оттенком сочувствия. Он кивнул и сделал шаг в сторону двери. - Она в стабильном, но тяжёлом состоянии.
Филипп снова кивнул, но это было всё, на что он был способен. Он не мог понять, не мог принять всё сказанное. Он пошатнулся и опустился обратно на стул.
«Почему именно она? Почему это случилось с нами?» - эти вопросы беспощадно стучали в его голове. Он пытался найти какое-то объяснение, хотя бы одну ниточку, за которую можно было бы ухватиться, но ответов не было. Всё казалось ошибочным, как сон, из которого нельзя проснуться.
Мысли путались, как несвязанные фрагменты, и он не мог остановить этот поток. Вина и беспомощность накатывали волнами, с каждым мгновением захлёстывая его всё сильнее.
Он снова пошатнулся и, не в силах сдержать слёзы, снова опустил взгляд, чувствуя, как всё внутри рухнуло. Глаза мгновенно заполнились слезами, но он не мог их вытереть. Он не мог даже пошевелиться. Вся его сила ушла, а слова, что срывались с губ, были едва слышны: «Нет... это не может быть правдой...»
Слова врача продолжали эхом отдавался в его голове, превращаясь в тяжёлые, тупые удары в его сознании. «В коме... ребёнок мёртв...»
Всё казалось не настоящим: холодный, безжизненный свет ламп, шёпот равнодушных голосов людей, спешащих мимо, и резкий запах антисептика. Он снова и снова прогонял в голове слова врача - «Ева в коме... ребёнка спасти не удалось».
Он не мог избавиться от мысли, что совсем недавно его голову терзали сомнения: «Буду ли я готов к ребёнку? Стану ли я хорошим отцом? Как я мог думать так? Как я мог желать, чтобы её беременность не подтвердилась? Как я мог хотя бы на мгновение подумать, что этот ребёнок может не появиться?» Он чувствовал себя чудовищем. Все те невысказанные слова, невыразимые страхи и слабости, которые он так долго скрывал, обрушились на него с невидимой, но разрушительной силой.
Он пытался оправдать свои сомнения, мысленно говорив себе, что боялся не ребёнка, а самого будущего, что хотел защитить их обоих. Но эти оправдания, как тени, только делали всё хуже. «Если бы я тогда был уверен в себе... может, всё сложилось бы иначе?» - эти мысли не отпускали, но каждая попытка их отогнать лишь углубляла боль.