Мама Евы подошла к кровати и осторожно опустилась на стул. Её руки дрожали, когда она взяла ладонь дочери, словно боялась её повредить. Глаза женщины, полные невысказанной боли, были устремлены на лицо Евы, но казалось, что она смотрит сквозь, где её дочь всё ещё жива, счастлива и здорова.
- Я помню, как она впервые пошла... - прошептала она, обращаясь скорее к себе, чем к кому-либо из присутствующих.
- Маленькая, улыбчивая... Она всегда бежала, никогда не ходила. Даже когда падала и сбивала коленки, она поднималась и бежала дальше. А теперь... - Её голос сорвался, и она закрыла лицо руками, сдерживая рвущиеся рыдания. - Почему всё должно было так закончиться? Почему именно моя девочка?
Катя и Алина переглянулись. Катя молчала, уткнувшись взглядом в пол, но Алина кивнула и осторожно произнесла:
- Ева была светлым человеком. Она всегда находила силы бороться. Даже в самые тяжёлые моменты она не теряла веру. И сейчас... она продолжает бороться.
Филипп сжимал руку Евы, стараясь не разрыдаться прямо перед ними. Он чувствовал, как внутри него всё сжимается от её слов. Боль, вина, отчаяние - всё перемешалось в единый узел, который невозможно было развязать.
Мама Евы вдруг обратилась к нему, её голос был пропитан горечью, а взгляд обжигал своей прямотой:
- Ты ведь знаешь, о чём она мечтала, Филипп? - её слова прозвучали как вызов, но больше для него самого. - О простой, счастливой жизни. Она хотела просто быть с тобой. Хотела растить детей, любить, дарить радость. Она не хотела многого... Только счастья. Но ей его так и не дали.
Эти слова пронзили Филиппа, словно нож. Он отвёл взгляд, чувствуя, как волна вины накрывает его с головой.
- Я... - его голос дрогнул, и он сделал глубокий вдох, чтобы продолжить. - Я каждый день проклинаю себя за то, что произошло. Если бы я мог вернуть время назад... Если бы я мог что-то изменить... Я бы всё сделал по-другому. Я бы был внимательнее, осторожнее... Я... - его голос сорвался, и он замолчал, боясь, что больше не сможет сдерживать слёзы.
Мама Евы продолжала смотреть на него. Её взгляд смягчился, но голос оставался таким же надломленным:
- Но ты не можешь, Филипп, - сказала она. - Мы все не можем. И это самое ужасное. Мы ничего не можем изменить...
Её слова повисли в воздухе, словно тёмное облако. Это была истина, которую Филипп не мог принять. Он снова посмотрел на Еву. Её лицо казалось таким спокойным, словно она просто уснула. Но он знал, что это не так.
- Я люблю её, - прошептал он, обращаясь то ли к маме Евы, то ли к самому себе. - Всегда любил. И буду любить. Всегда...
На мгновение в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гудением аппаратов. Катя осторожно подошла ближе, положив руку на плечо Филиппа.
- Мы все её любим, Филипп, - сказала она, её голос был полон тихой уверенности. - И поэтому мы не должны сдаваться. Ты не должен сдаваться.
Его взгляд снова вернулся к Евиной руке, лежавшей в его ладони.
Вскоре мама Евы и Алина ушли, оставив Филиппа наедине с Катей. Она тихо подошла ближе, остановилась рядом, но не сразу заговорила. Несколько мгновений она просто смотрела на него - на его опущенные плечи, сжатые кулаки, лицо. Затем, сделав шаг вперёд, она встретила его взгляд, наполненный болью, и тихо, но твёрдо произнесла:
- Ева не хотела бы, чтобы ты так страдал. Она была бы первой, кто сказал бы тебе продолжать жить. Она бы не простила себе, если бы видела тебя таким. Это несправедливо - да. Это больно - да. Но ты должен найти способ жить дальше. Она всегда хотела, чтобы ты был счастлив. Даже если сейчас это кажется невозможным, ты должен хотя бы попытаться. Ради неё.
Слова Кати прозвучали как обвинение, но не против Филиппа, а против самой ситуации, против неумолимой судьбы, которая лишила их всех Евы.
Филипп отвернулся, словно пытаясь скрыть слёзы, которые застилали его глаза. Воспоминания нахлынули на него, одно за другим, накрывая тяжёлой волной.
- Я не знаю, как жить дальше... - прошептал он, едва слышно.
- Ты не обязан знать прямо сейчас. Но ты должен хотя бы попробовать. Это всё, о чём бы она тебя попросила.
Филипп тяжело вздохнул, и, наконец, словно выплескивая из себя давно накопившуюся вину, начал говорить:
- Перед тем, как это случилось, перед тем, как её сбила машина... - его голос дрожал, но он продолжал, словно исповедуясь. - Я сидел в машине и ждал её. . Я... я сомневался. Я не знал, хотел ли я этого ребёнка. Хотел ли я такой жизни. Я боялся, что не справлюсь, что всё пойдёт не так, что всё изменится. Я... я был слишком труслив, чтобы сказать ей это.
Он замолчал, словно ожидая осуждения, но Катя молчала.
- А теперь... - продолжил он после долгой паузы, его голос стал едва слышным. - Теперь я понял, что именно приносило мне счастье. И понял это только тогда, когда всё потерял. Это была Ева. Она и наша будущая семья. Это было самое важное, что у меня когда-либо было.