- Но люди... - её голос дрогнул, и она едва сдерживала себя. - Люди не машины. Они больше не выдерживают. Они выгорают.
- Люди должны работать. И делать это хорошо, - отчеканил он. - Мы не можем позволить себе потерять ни одного шанса. Я могу так работать, и все должны так работать.
Эти слова больно ударили Кристину. Она почувствовала, как в груди разливается тяжесть, но она всё же сделала ещё одну попытку.
- Мы теряем людей, Арсений, - сказала она. - Если так будет продолжаться, у нас не останется никого, кто сможет работать.
Его взгляд скользнул по ней, остановившись где-то в районе её лица, но не задерживаясь. Он ответил с почти механической уверенностью:
- Это те, кто не выдержал. Мы справимся и без них. Те, кто останутся, будут достаточно сильными.
- Но мы не можем тянуть всё это вдвоём или втроём, - настаивала она. - Люди не роботы, Арсений. Ты сам уже на пределе.
- Мы должны выстоять, несмотря ни на что. Слабые уходят, сильные остаются. Так всегда было и будет.
Эти слова окончательно надломили её. Она почувствовала, как к горлу подступают слёзы. Её губы дрогнули, но она сжала их, не позволяя себе заплакать.
- Ты ничего не понимаешь... - тихо проговорила она, но в её голосе не было упрёка, только глубокая боль.
Арсений даже не заметил, как она ушла, оставив его одного в кабинете.
Каждая ночь, проведённая в одиночестве за столом, казалась шагом вперёд, а каждое утро, начавшееся с чашки крепкого кофе и небольшой горки таблеток обезболивающего, становилось ритуалом выживания. Его лицо побледнело, тени под глазами стали настолько глубокими, что напоминали синяки, но он упорно продолжал.
- Я должен это сделать, - шептал он себе в тёмном кабинете, где свет настольной лампы уже давно стал его единственным спутником. - Я не могу позволить им победить.
Он говорил это не только о своих противниках, но и о тех, кто, как он считал, предал его. Её попытки - Кристины, да и других людей, - предостеречь его, заставить замедлиться, казались ему ничем иным, как проявлением слабости. Это бесполезное беспокойство, которое он не собирался слушать.
- Слабые тормозят, - повторял он себе. - Только решительные добиваются успеха.
Его одержимость стала единственной эмоцией, которая управляла им. Сомнения, сострадание, страх - всё это вытеснилось жёсткой, ледяной решимостью. Арсений не оставлял себе права на ошибку. Ночи плавно перетекали в дни, дни сливались в недели, но он всё больше утопал в своих планах, глядя на мир через призму таблиц, графиков и бесконечных отчётов. Он твердил себе одно:
- Мы не можем позволить себе сдаться сейчас.
Со временем его решения становились всё более рискованными, граничащими с безумием. Там, где раньше был просчёт и анализ, теперь были отчаяние и агрессия. Его партнёры, когда-то поддерживавшие его с энтузиазмом, теперь осторожно высказывали сомнения, но это уже ничего не меняло. Они отдалялись, предчувствуя катастрофу, но Арсений не замечал их уход. Он был слишком занят, слишком увлечён борьбой за свои идеи, которые становились всё более отчаянными, почти фанатичными.
Пустые коридоры офиса поздними ночами стали его единственными спутниками. Однажды, в три часа ночи, Арсений медленно шёл по коридору, освещённому тусклым светом из его кабинета. Его шаги отдавались глухим эхом. Он остановился у окна, посмотрел на тёмный, безжизненный город и почувствовал, как усталость буквально давит на плечи. Его тело отказывалось подчиняться, голова раскалывалась от боли. Головные боли стали его постоянными спутниками. Он больше не мог их игнорировать, но и не собирался останавливаться. Каждый раз, когда он вставал со стула, перед глазами темнело, а кашель становился всё более жестоким. Однажды он наклонился над столом и заметил алые капли крови на салфетке.
Но это не остановило его.
Он вернулся в кабинет, как будто ничего не произошло. Заварил ещё одну чашку кофе, открыл банку энергетика, высыпал в рот очередную порцию обезболивающих таблеток, чтобы заглушить не только физическую боль, но и всё остальное, что давило изнутри. Густой кофеин, горечь таблеток и напряжение, которое стало его нормой, были теперь его топливом.
- Победа стоит любой цены, - пробормотал он, опираясь на край стола, чтобы не упасть.
Он смотрел на свои руки, которые дрожали так сильно, что сжимать кулаки было почти больно. Его тело казалось чужим - слабым, неподчиняющимся, предательским. Каждое движение отдавалось в висках пульсирующей болью, каждое дыхание казалось тяжелее предыдущего. В нём закипала злость - яркая, обжигающая. Внезапно он поднял кулак и с силой ударил себя в грудь, ощущая, как глухая боль разносится по телу.