Мы выходим из поликлиники все вместе — одна большая семья.
А потом был разговор в кабинете заведующего райздравотделом.
Матово поблескивают телефоны спецслужб МПВО. Стопка папок срочных и сверхсрочных дел. Аркадий Михайлович Кричевский встает, идет навстречу. Молча смотрим друг на друга. Он тоже сдал: ранняя пороша присыпала виски, опустились плечи. И все-таки весь как до предела закрученная пружина.
Аркадий Михайлович пододвигает мне стул, не спуская внимательных глаз, неестественно громко говорит:
— Надо держаться! В ваших руках человеческие жизни. — Помолчал и вдруг, словно зачеркивая только что сказанное, тихо добавил: —К сожалению, мы не боги. — Глаза его помрачнели. — Но если ты сделал все, что мог, и даже невозможное, твоя совесть чиста. Так ведь, коллега?
От этих слов перехватило горло.
— У меня… выболело… сердце, — наконец говорю я.
Булькает вода, выливаясь из графина в стакан.
— Выпейте.
Пью, стараясь, чтобы стакан не дрожал в руке. Аркадий Михайлович ходит по кабинету из угла в угол.
— У вашей больной не было дифтерии! Об этом свидетельствует бледный, совершенно чистый зев.
«Зачем он утешает меня? Ведь окончательных результатов исследований еще нет?»
— Доказательства? — Словно отвечая на мои мысли, он выстраивает логическую цепь симптомов.
— Чертовски хочется курить! Третий день как бросил. А тут такое дело! Кстати, у вашей больной не было больных зубов, начинающегося периостита челюсти или чего-нибудь такого?
— У нее не было ни одного зуба!
Он шарит в ящике письменного стола, находит пустую коробку «Беломора», морщится от досады. Подходит, садится рядом, берет из моих рук пустой стакан. Взгляд его неожиданно теплеет.
— А вы все-таки молодец, — резко меняя тему разговора, говорит он. — О вашей бригаде я рассказал корреспонденту Всесоюзного радио. Они будут делать передачу «Женщины с Абельмановской заставы».
Не успеваю ничего сказать. Раздается резкий телефонный звонок. Аркадий Михайлович снимает трубку. Улыбка сбегает с его губ, лицо заливает землистая бледность.
— Умирает? Вы сделали повторное переливание крови?
Его взгляд блуждает, скользя мимо меня.
— Умирает моя больная. Операция прошла отлично и вдруг… — почти шепотом говорит он и в два шага — к двери.
Во дворе сигналит «скорая», затем все стихает…
Как всегда, когда мне бывало плохо, я шла на завод. К людям, которых знала давно, которые давно знали меня. Вот и сегодня от районного начальства я отправилась на 1-й ГПЗ.
В главном коридоре гуляют сквозняки. Пустовато. Непривычно гулко. С бетонной стены смотрит на меня седая, суровая женщина. Сколько поколений будут испытывать чувство гордости за свою страну, глядя на плакат «Родина-мать зовет!» Ираклия Тоидзе.
Спускаюсь по железной лестнице, одним взглядом окидываю свой цех, вслушиваюсь в ритм его сердца. Гул, звон, скрежет. Еще яростнее, чем прежде, высекают рыжие искры шлифовальные диски. Еще быстрее из-под резцов вьется синяя и золотая стружка. Поблескивая, одна за другой выстраиваются готовые детали.
Двадцать минут обеденного перерыва. Работницы берут меня в окружение — знакомые, незнакомые.
— Сколько лет, сколько зим! — приветствует мастер Иван Фомич. — Легка на помине. Как кто заболеет, сразу о тебе вспоминаем. Ты как, насовсем пришла? — И, запихнув понюшку табака в ноздрю, Фомич яростно чихает. — Тише вы, воробушки. Расчирикались, — осаживает он девушек.
— Хороши воробушки, — смеется рыжеволосая. — Катя, вон, Барышникова, участвовала в работе сессии Верховного Совета, Катя Носова — одна из лучших стахановок цеха, у Раи Бараковской бригада имени «Молодой гвардии».
— Вы не забывайте нас! — просит Катюша Носова. — Зашли бы в общежитие, почитали стихи про любовь!
— Обязательно приду, — отвечаю бодро. — А вы не забыли наш донорский пункт?
— Да что вы! — хором отвечают девушки. Наши портреты на заводской Доске почета.
— Вернутся с победой женихи, и мы всех, в ком течет наша подшипниковская кровь, пригласим на свадьбу, — смеется одна.
— А может, за кого и замуж выйдем! — подхватывает другая.
— В Доме культуры свадьбу сыграем. Объявление напишем до самого потолка: «Сто свадеб заводских доноров!» А ниже: «Дождались! Ур-ра!»
Взрыв смеха. Обеденный перерыв окончен, и девушки спешат к станкам.
…В застекленной конторке мастера цеха под зеленым колпаком — яркая лампочка. На столе — чертежи, аккуратно разложенный мерительный инструмент.
— Наконец-то! — Калганов и Захряпин крепко пожимают мне руку.