– А по жанру это на что похоже? – Он сам испугался своего педантизма.
Её, напротив, увлёк такой подход:
– Остросюжетный рассказ. Много саспенса. Напряжённое ожидание. Недосказанность, обманки, боковые ходы. Торможения, ускорения. Концовка, понятно, взрыв, но тоже с оттяжкой. На роман не тянет, мало страниц. Роман у нас только в письмах. Но короткая проза – классная! Автор любит разнообразие жанров…
Долго молчали, глядя на озеро. Опустив руку, она мягко коснулась его ладонью, почувствовала напряжение. Засмеялась:
– Пальцы просятся к перу, перо к бумаге?
Нащупала молнию, он её удержал. Тогда она встала на колени, прижалась, потёрлась щекой. Он погладил её по распущенным волосам. Она поднялась, собрала их в пучок, заколола гребнем. Подошли к самой воде, зачерпнули пригоршнями и обрызгали друг друга, фыркая и смеясь…
В электричке, почти пустой, она держала его руку в своей и тихо мурлыкала что-то народно-романсовое, а он ей подпевал. Он раскрыл её ладонь и ещё раз внимательно рассмотрел линию жизни. Она действительно была короткая, разбегалась мелкими морщинками и изглаживалась. На вокзале обнялись и разошлись, не договорившись о следующей встрече.
Переписка после этого возобновилась, но ни разу, ни единым словом они не упоминали о той встрече, словно её и не было или она случилась в загробном мире. Реальностью оставались только письмена, острые, раняще-жгучие, словно знаки-татуировки на теле животных, предназначенных к священному жертвоприношению.
«И тушки человеческие так устроены, что состоят из всего влажного, мокрого, липкого, беспомощного и невыразимо сладкого. Чтобы люди могли вплакаться, впотеться, влипнуться друг в друга и на эту минуту победить смерть. Другого пути нет. В любую трудную минуту закройте глаза и окажитесь в нашем для-двоих-тесном-местечке, где я всегда с Вами – только с Вами, – и так долго, как Вы хотите, – до последнего всхлипа и сладкого ожога, который погружает нас в горячее месиво».
Вдруг он осознал, что сами её письма и были этим месивом. Каждое слово чуть хлюпало, бумага размокала, знаки расплывались. «Заходите во все выемочки и заливаете их собой», «засыпая, раствориться в каждом тельце…», «всё плавится от Вас… миссинька, ммииииииссссси, мисенький мись…». Этой ворожбой она пыталась впотеться, вплакаться в него, как и – осязательно – при встрече у озера. Вот почему второго раза не должно быть: он может влиться без остатка в эту смесь из нежной плоти, слёз, слизи, влажных лепечущих слов, во всё, что он уже испытал своей кожей. От этой мысли его захлестнула волна желания – и ужаса. Всё его сочинительство превратится в бесконечное письмо к ней, где растворятся все жанры, а его жизнь – в то же месиво, из которого создана она сама. Есть только одно спасение: вытащить себя из этой вязкой топи, которая впитывает его семя, слюну и дыхание и всё больше взбухает, поглощая его. Даже сидя перед листом бумаги, он чувствовал, как влипает в её речь, как охватывает его и подчиняет себе та же стихия, которая когда-то на поляне мягко опустила его на плюшевый плед. Отвечая на её языке, он признавал его власть над собой:
«Меня щемит от того, что Вы пишете, и даже отзывается в кишочках. Вся эта влажность, нахлюпанность, набухлость мне душеутробно близка. Мне жаль, что это пронзительное чувство достаётся только мне, а не другим людям, не в том смысле, чтобы Вы и другим писали подобные письма, а что, если бы их получало и читало человечество, ему было бы теплее жить, оно ведь тоже одиноко, его утроба не согрета, а у Вас хватит тепла и на это. У Вас столько этого набухлого и нахлюпанного, что могло бы увлажнить, как особая, не общепринятая литература, не одну душу. Ваш жанр – это вообще не литература, а нечто вроде любовного рыдания, со вкраплениями сюжета, воспоминаний, но главное – с истечением слёз, и немножко крови, и любовной смазки, и всё это осязается на письме, и так по-женски пахнет, и так по-человечески пронзает… Это проза не просто женщины, а женского вообще».
Всё, что могли, они уже написали друг другу, а потом скрепили подписью – тем же почерком, но уже во плоти. Собственно, их встреча и была таким росчерком: «написанному верить». Стало ясно, что никакого движения, кроме кругового, им уже не дано: они обречены вращаться вокруг той встречи, как невидимой оси; а остальное – симметрия взаимно отражённых слов и жестов, раскатистое многократное эхо. Она сама это осознала: