В этом Ольга Андреевна разбиралась так же, как жена портного — в отпарке, в разутюжке костюмов, или жена маляра — в различных колерах. Она подвинула мужу хлебницу, энергично заговорила:
— Да, Борис! Высказывания людей — дело необходимое. Но они ведь в своей резолюции все равно придут к тому, что им рекомендует старший. Скажем, ты. Так чего же, не понимаю, зря тянуть? Дай слово одному-двум — и решай, не заводи волынку, как завел с переселенцами райком!
Орлов звучно скусывал с зеленого пучка. Чудесно, когда жена — товарищ!
На солнечной стене, над столом, висела окантованная женой фотография юнца с закатанными рукавами на крепких руках. Борис-комсомолец. Раньше, в ростовской квартире, Орлов, показывая гостям фотографию, ухмылялся: «Цеховая молодость!..» Гости бывали тучные, а Борис Никитич доныне сохранял сухую «мастеровую» фигуру и вообще был не из тех, кто походил в спецовке три — пять месяцев и потом всю жизнь ссылается на заводское прошлое. Нет, Борис честно обломал четыре производственных года, и когда бывшие дружки, которые так и остались у своих станков, при случайных встречах упрекали его, что сменил их на новых приятелей, а от них, работяг, отошел, — он возмущался. Даже сейчас, глянув на фотографию, вспомнив цеховых друзей, с сердцем бросил жене:
— Ну как не поймут, что их помнят, работают на них и именно потому, по занятости, не в силах встречаться!
Да! Проценты выполнения, линии графиков — эти манометры человеческой боеспособности — естественно заменяют непосредственные отношения. Ведь капитан корабля не соприкасается кожей с волнами, не ныряет за борт, чтоб узнать глубину, не слюнит палец, определяя ветер. На все у него эхолоты, секстанты, электрокомпасы; а пассажирам безразлично, слюнит капитан палец или не слюнит. Им важно, чтоб их доставили по назначению!
Ольга Андреевна, сметая в ладонь крошки со стола, думала о том, как несправедливо загнали мужа в район, как мешает его возвращению молокосос Голиков. Поначалу прокрался в душу к Борису и к ней, а теперь «платит по счету».
— Этого негодяя, — сказала она, — я убежденно говорю: негодяя! — я бы сама приколотила.
Она вдруг в голос расхохоталась, схватилась за спину, за отскочившую пуговицу лифчика.
— Ей-богу, возмущена, аж дышать трудно, пуговицы летят. Ты столько вложил в колхозы, а он их разнуздывает, как желает. Чего стоит хотя бы эта девка Фрянскова с ее звонками в обком! Звонок — не мелочь, звонок — показатель. Да в конце концов, Борис, здесь государство или действительно Запорожская Сечь?!
Говоря, она резала баклажаны собственного засола, подвигала мужу. Хозяйство она вела сама, обходилась в районе без домработницы, а кухня и комнаты сверкали в ее руках с округлыми сияющими локтями. Орлов был влюблен в жену. Человек высокой семейной морали, у которого слово и дело едины, он, несмотря на броскую свою внешность, на частые разъезды, никогда не изменял Ольге Андреевне.
— Демагогов, Оля, — сказал он, — хватало всегда. Но чтоб их вдохновлял партийный орган района, персонально глава партийного органа!..
Это давно обязывало принять меры, и Орлова радовала воинственность супруги. Хорошо, когда тебя поддерживает этот прямой взгляд, это ясное, распахнутое в мир лицо, не стареющее ради мужа, упорно свежее, с круглыми от азарта, от возмущения глазами. Хорошо!
Орлов вышел на улицу в то время, когда Люба отправляла разведчиков. Так же как Люба, он щурился от пронзительной, резкой синевы, вбирал в себя нарзанный воздух, колющий в ноздрях и внутри носа, аж у самых глаз. Ледяная, звучная, будто мембрана, дорога пела под его ботинками, он, так же как Люба, ощущал радость весны; решил даже сделать крюк, пройти через парк культуры. Какая чушь, что взрослым не хочется хоть на минуту увильнуть от обязанностей, «побартыжать» как в школьные годы!..
Парк переполнялся светом. Света было необычайно много, он отражался от наста, от обледенелых скамеек и стволов, от блещущих дорожек, истоптанных лишь посередине. На поляне, на снегу, упавшие с дерева ветки притягивали на белизне столько лучей, что, несмотря на мороз, прожгли собой лунки, чернели с их дна. Орлов присел, разглядывая оброненное сорокой черное, сине-зеленое в солнце перо. Оно тоже протаяло, четко вырезало в снегу свою форму, отпечатав даже пух у основания роговистого черенка, а рядом, прямо по снегу, не обмораживаясь, ходили муравьи — крупные, с крыльями, вероятно, муравьиные матки. Здорово! Орлов выпрямился, хрустнул позвонками, испытывая душевный подъем, настолько сильный, что задумал вдруг рискнуть на мирную беседу с Голиковым. «А что?! Позвоню, запросто приглашу съездить на стройку. А там поглядим…»