Секундами Орлова охватывали сомнения: поддержит ли его Зарной, заговорит ли вообще о его деле?.. Если нет — беда. Аркадий уже отдал дань былому товариществу, воспоминаниям, и Орлов ощущал: второй встречи, да еще на таком уровне, больше не добиться. Но все же опять-таки волноваться не стоило, поскольку вопрос, хотя и мелкий для Аркадия, все же касался его, Аркадия, — и, значит, разговор пусть в десятую, в сотую очередь, а состояться должен.
Борис Никитич не ошибся.
По ходу митинга Зарной порою делал движение, точнее, начало движения головой в чью-либо сторону, и товарищ, к которому это адресовалось, упреждал Зарного, подвигался сам, стараясь делать это без суетливой спешки, а уж не дай бог — излишней медлительности. Только первый ростовский секретарь держался с Зарным на равных, по молодости или по глупости не учитывая дистанции, на что Зарной, к удивлению окружающих — будто не придавая значения манерам первого, — отвечал благодушной, даже поощряющей улыбкой.
О деле Орлова заговорил Аркадий Филиппович в конце митинга, в то время, как от имени переселенцев выступал хуторской старик с роскошной, окладистой, белой, как горностай, бородой. Попавший на трибуну благодаря этой бороде, заранее проинструктированный явиться в казачьей фуражке и чекмене, старик подставлял себя стрекочущей, вплотную направленной на него сразу всей киносъемочной технике. Когда он, понимающий, что́ надо, с поднятием руки, с ораторскими паузами зычно провозгласил, что из «свого» затопляемого гнезда, ликуя, поедет «хуч дажа нонеча», — Зарной заметил секретарям обкомов, что «нонеча»-то, конечно, не «нонеча», но в сроках всеобщего переезда действительно разобраться «следуеть».
Вероятно, в шутку он особо сочно приляпал мягкий знак.
Показывая, как разобраться, на чьей именно быть стороне, сказал первому:
— Завидую вам, богато живете. Такого спеца, как Орлов, держите не в Ростове. Да еще уськаете его этим Голышевым или Голькиным.
Видя, как первый вызывающе вскинулся — заведет небось, чудак рыбак, дебаты, — Зарной глазами пригласил к разговору остальных секретарей и добавил:
— Датой очистки, чтоб вы, братцы, знали, интересуются там!
Словно не замечая стоящего рядом с ним первого секретаря, он обминул рукой его грудь, взял за пуговицу Игоря Ивановича Капитонова, третьего ростовского секретаря, девичье-тенористо сказал всем:
— В общем, сами, сами разберетесь. Пожалуете же сюда, Игорь Иванович, на районную партконференцию, и разберетесь.
Глава пятая
Любовь Валентина Голубова, когда ушла Катерина, выросла вдесятеро. Ночами, сунув под затылок руки, он лежал на своей цветастой тугой подушке — такой громадной, что Катерина в счастливые времена новоселья называла ее колхозно-совхозной периной и, прежде чем лечь, со смехом вминала кулаками гнездо для головы.
Теперь Голубов пускал в дом ласковых бабенок, что рвались к нему по старой памяти, задолго до Катерины валялись на этой подушке. В коммунисте Голубове такое обстоятельство не вызывало сомнений. Наизусть зная лекции о пользе высокой нравственности, равно как о вреде пьянства, Валентин самоотверженно воевал за колхоз, за его конкретные планы, а лекции считал «теорией». Уходя, за полночь, очередная краля по-бабьи душевно обихоживала комнату, нагревала чугун воды, стирала дружку белье, а когда захлопывала за собой дверь, Голубов с яростью ощущал: ничто не перечеркивает мыслей о жене. Все казалось — она рядом. Протяни руку, и она возьмет, станет гладить бескровные от ранения, согнутые пальцы, прижмет их к щеке, чтоб выпрямить, — и они начнут отходить, чувствовать ее щеку… Голубов матерился, пытался спать.
Говорят, сонный мозг отражает дневные мысли. Голубову же, когда засыпал, снилось, что он мальчонок, что под ногами зеленые кудрявые лужайки, такие нежные, до слез ласковые, каких не видел он ни в детстве, ни во взрослые годы. Мерещилось многое, всякое, и никогда — Катерина. Лишь раз появилась — такая живая, явственная, что он рванулся, спугнул сон. Он поспешно точно так же уткнул лицо в угол одеяла, сжал веки, силясь сжимать без напряжения, естественно, но Катерина не вернулась.