— За что вы, ребята, Василия?..
Тимка чуть опешил, но не отворачивался. Он видел, что печальные расширенные глаза Любы, глядящие на него зрачок в зрачок, сини, прозрачны, а в глубине их, в самой середине, карие крапинки. Веки — красные, влажные. Может, от стужи?..
— Дак видишь, — заюлил Тимка, — чего ж он, твой Василь, лается на Волго-Дон? Что, мол, и правительство действует неверно… И партия…
— Так и говорил, что и правительство действует неверно, и партия? — отчетливо произнося слова, спросила Люба.
— А как же!..
Люба прошла рядом еще шагов двадцать, потом произнесла:
— Раз так, Тима, я не обижаюсь на тебя. И на Абалченко. Только Василий, если и говорил, не может так думать. Здесь ошибка какая-то…
Она начала отставать, держа в руках камышину и пытаясь поигрывать ею.
«Лезут эти бабы!..» — тоскливо сморщился Тимка, чувствуя, что виноват перед Любой, и особенно тем, что Люба его оправдывает. Все вокруг стало ненавистным, и он с удовольствием подумал: «Ловко-таки Фрянсков подсветил Сережке. Не глаз, а фара». Откровенно неуважительно, злорадно пронеслось в душе и о матери: «Слаба мать на расправу. Всех погнала на лесосеку, даже Сергея, единственного кузнеца! А меня, своего сына, ни пальцем. Называется — принципиальность!..»
Сани всей вереницей уже подъезжали к проломине с обратной ее стороны. Навстречу скакала Милка Руженкова. Косы прыгали перед ее лицом, колени цепко обжимали конские бока. Заваливаясь спиной на круп, она натянула поводья, осадила обеих лошадей. Над девчатами вздыбились оскаленные лошадиные морды, обдали свистящим дыханием. Милка смеялась. Щеки, настеганные ветром, были красными, из-под платка, точно огонек спички, высвечивало ухо, ноздри малюсенького носа жадна вздувались.
— Эх, Милка, глянул бы Ивахненко!
— Он и так глазищи на ней протер, пес женатый.
— Было б болото — черти будут; не верь ему, Милка!
— Нос вон сбоку белый, растирай.
На конских деснах клацали удила, пахло разогретым в скачке потом, конским дыханием, бьющим из ноздрей в четыре струи. Девчата ногтями сцарапывали с конской шерсти подтаявшие ледяшки.
— Води еще, Милка. А мы сани выручим, пока не сбежал завклуб.
— Он тут нырял за «кошкой», сейчас и за саньми нырнет — волнорез у него вон какой!
— Носяра подходящий!
— Да и сам кровь с молоком.
Молчала лишь Вера Гридякина. Полы ее шинелёшки обледенели, не гнулись, ботинки давно протекли, но она, стоя на мокром, уже сгрузила лес, и девчата подваживали теперь сани, окунали концы жердей под затонувшие полозья. Лидка в середине кучи наваливалась животом на жердь, с визгом болтала в воздухе ногами.
При Лидке Тимур постоянно деревенел. В мечтах он распоряжался ею, как ему хотелось, — вольно и бесстыдно. Но живая, действительно улыбающаяся перед ним Лидка насмерть убивала его. Несмотря на свою неопытность, Тимур чуял: Лидка ни в чем ему не откажет. Он знал, что она такая же со всеми ребятами в хуторе. Он с жадностью слушал, когда парни в подробностях рассказывали про нее, клялся себе, что завтра тоже будет смелым, а встретив, бросал что-нибудь дурацки равнодушное и проходил мимо, с отчаянием слыша, что его язык ляпнул совершенно не то, что не то делают и уносящие его ноги. Он презирал себя и в следующий раз поступал так же. Сейчас он решился — будто прыгнул с обрыва; обеими руками ухватился за шест около Лидки!.. Но та обожгла счастливым испуганным взглядом, перебежала к мужу на другую сторону саней, стала выкрикивать оттуда:
— Навались, Тима, а то мы позапарились тут!.. За дышло тяни, Люба. Тяни, Вера!
Сани выхлюпнулись из полыньи, пошли по льду — белые от намерзи, в стекающих струях воды. Их двигали, чтоб не прихватило полозья, снова нагружали, впрягали лошадей.
С середины Дона, от бегущей из райцентра дороги, приближалась бедара. Мышастая лошаденка шла ходкой рысью.
— Конкин! — ахнули девчата. — Поняй, Вера, отсюдова. Да скорее же!
Гридякина беспрекословно села на обмерзлые жерди, погнала к хутору, а Лидка, обхватив за шею мужа, дурашливо запричитала:
— То один начальник на нашу голову — завклуб, то другой вот прется. Здрасте, Степан Степанович!
— Здоро́во! — подкатывая и осаживая лошадь, звучно ответил Конкин.
Лидка наступила на валенок Тимуру и, словно не замечая этого, так и стояла в толпе плечом к его плечу. Конкин перекинул ногу через подкрылок колеса, весело оглядел девчат, совсем оживился, увидав Сергея Абалченко:
— О, сам секретарь на порубке? Молодцом! Трудимся?
Сергей утвердительно кивнул. Стараясь не показывать подбитый глаз, он напряженно стоял чистым боком к бедаре, а заплывшей фиолетовой блямбой — к девчатам.