Конкин тронул ее за руку, показал на ходики. Обе стрелки сходились вверху, приближались к двенадцати, и Люба подумала, что где-то за окнами, возможно, в самой вершине неба, уже появился новорожденный Новый год, требовательно кричит там, дрыгает младенческими ручками и ножками.
— Любаха, — сощурился Конкин, — давай галопом за мужем — и к нам! У Елены Марковны пирог в духовке, гусь горячий с капустой. И у меня кое-что… — Он подхватил с пола из-за шкафа авоську, выдернул из нее, как рыбу из сети, бутылку портвейна: — Ну?
— Ой, не могу пойти, — с веселостью улыбнулась Люба, замечая, что чем больше каменеет, тем легче врет. — Дома давно стол накрыли. Сейчас Василь зайдет за мной. Оставьте ключ, я сама дверь запру.
— Не нравишься ты мне. — Конкин цокнул языком. — Достань-ка вон пару чернильниц, их Голубов полторы сотни привез для курсов.
Сложенные в углу, за сейфом, чернильницы были не школьными «невыливайками», а солидными, четырехгранными чернильницами, с никелированными съемными колпачками. Люба взяла две. Конкин сбил с бутылки сургуч, гвоздем продавил пробку, наполнил обе чернильницы. Вино в них заиграло в лучах настольной лампы, ярко отраженное в гранях стекла.
— Красиво! — обрадовался Конкин, подал Любе ее «бокал», взял свой.
— За тебя, Люба. За твое счастье в новом году. И за мое тоже.
Они чопорно стукнули чернильницы одна о другую толстыми краями. Пить надо было, прикасаясь вытянутыми губами сверху. Люба выпила, так открыто глядя на Степана Степановича, что почувствовала: сейчас он поверил в ее беззаботность. Конкин тоже выпил, достал свой плексигласовый мундштучок, зажал зубами. Внутри прозрачного мундштука темнел коричневым стержнем застарелый никотинный нагар, должно быть, волнующий, манящий Конкина своим запахом. Степан Степанович подержал мундштучок в зубах и решительно сунул в карман.
— Держитесь? — спросила Люба.
— Держусь, — вздохнул Конкин, доверчиво взглянул на нее. — Понимаешь, я сейчас, как все вместе новорожденные, жить хочу. Принципиально хочу!.. Вот жил бы и жил, работал бы и один новый год, и сорок, и шестьдесят еще. А?!
— Ну, отправляйтесь к Елене Марковне! — весело подтолкнула его Люба.
Отгородись от света, она глянула в черное окно: мол, что же Василь, где запропастился? Старательно легко она вышла со Степаном Степановичем в сени, притворила за ним дверь, подождала, пока стихнут его шаги, и заложила дверь на болт.
Первый раз со дня замужества Люба не пошла домой.
Глава четырнадцатая
Карьер, на котором директорствовал Илья Андреевич Солод, числился в номенклатуре Волго-Донского строительства производственной точкой. Солод привык понимать под словом «производство» стеклянные закопченные крыши корпусов в дыме и паре, свист, грохот, стук, веселые, говорливые конвейеры людей, бесконечно текущие от проходной к цехам.
Здесь же была белая безмолвная степь, чуть разрытая, с деревянным навесом для техники и деревянной столовкой. Вокруг — веники-сибирьки, остро пахнущие на морозе, татарник, вмерзший по пояс, и даже, на высотках, ковыли, которые бежали по ветру чистыми шелковыми волнами. На этой «производственной» территории Солод вспугивал по утрам табун куропаток, от века облюбовавших это место. Они всегда неожиданно вырывались из-под самых ног, вскрикивая, пронзительно свиристя в воздухе. Здесь, под слоем снега и тонкой земли, лежал пластами ракушечник, который механические пилы Ильи Андреевича резали на кубы, а с центрального участка стройки, из поселка Соленого, приходили «Урал-ЗИСы» и «МАЗы», забирали продукцию.
Для Солода, опытного механика, техническая сторона дела не представляла трудностей: машины были несложными, работа ежедневно одна и та же. Легко сложилось и со штабом карьера. Из девяти присланных из Новочеркасска и Шахт мастеров и десятников только двое оказались рвачами, и Солод выгнал их без промедления. Еще проще было с материальной базой. После недавней военной голодухи на промышленное оборудование, когда жестко учитывалась каждая заклепка или гвоздь, страна бурно и радостно погнала первенцу послевоенного подъема бесконечные эшелоны машин, стали, цемента, леса. Карьер Солода, как любая волго-донская точка, мог получить все, что угодно душе, вплоть до роялей, если бы кто-нибудь на карьере вздумал на них играть.
Но зато из рук вон плохо складывалось с рабочими. Это были те женщины, которых Солод отбил у Щепетковой. Домохозяйки, они и на колхозных полевых работах не зря именовались домоседками. Солод — с детства рабочий человек — не умел вобрать такого в разум. Как это задрипанное личное хозяйствишко или вообще что бы то ни было, даже случись новая Отечественная война, может стать поперек производству?!