Но женщины рассуждали по-своему. Являлись они на карьер далеко не каждый день, а по вдохновению, и уж если и решали явиться, то выходили из дому, когда какой вздумается. В то время как ровно без трех семь сторож на карьере вызванивал в подвешенный к столбу рельс, извещая о начале работ, два самосвала в хуторе, приезжающие туда за женщинами, еще стояли пустые в ожидании пассажирок. Сам же директор и все его мастера переминались возле сторожа — уныло, точно генералы без армии. Единственным человеком, который являлся в срок, был Андриан Щепетков. Он не пользовался самосвалом, выходил из хутора затемно, шагал напрямик с новенькой берданкой, нередко приносил подвешенного спиной книзу зайца. Солод и горожане-мастера, чтоб убить время, рассматривали зайца, его бараньи выпуклые глаза, подернутые льдом, его окровавленные усы. Андриан приседал перед механической пилой, молча принимался смазывать. Минуты текли…
Наконец подъезжал первый грузовик, из которого раньше всех выпрыгивала Лидка Абалченко. Оживленная, будто прибыла на молодежную культвылазку, она весело кивала мастерам и, подбежав к директору, точно он был самым близким ее приятелем, дружески снимала с его пальто, какую-нибудь пушинку. Спросу с Лидки не было. Илья Андреевич и мастера набрасывались за опоздание на других колхозниц, и те, поджав губы, оскорбленно отвечали:
— Корову подоить надо? Буряка отварить кабану надо? А детвору покормить, послать в школу!.. Вы, мужики, что ли, поуправляетесь за нас?
Солод заранее готовился к этому. Иногда, еще со вчерашнего дня подыскав аргумент, от которого не отвертишься, с ехидством спрашивал:
— А как же вы на хлебоуборке стемна в поле?..
Но заряд пропадал даром. Тетки смеялись наивности Солода.
— Так то же страда, — объясняли они, — там зерно осыпается. А камень твой что? Он тыщи лет лежал и еще час пролежит.
Солод на секунду-другую отходил в сторону, чтобы остудиться и не наговорить лишнего. Успокоясь, он объяснял, что такое график, план, задание. Женщины молчали, сочувствуя директору, потому что он был человеком невредным и они искренне желали ему добра. Однако, когда он предлагал — чтобы ликвидировать опоздания — начинать работу не в семь, а в девять и, разумеется, кончать на два часа позднее, его с презрительной иронией спрашивали:
— Может, нам совсем уже не ходить домой, тут и ночевать, на твоих камнях?
Терпение Солода лопалось. В конце концов почему руководители колхоза стоят в стороне? Почему не выполняют рекомендацию облисполкома — обеспечивать карьер сознательными рабочими? Обижаетесь на конкуренцию? Да начхать на ваши обиды. Держите их при себе. Вопрос-то производственный, государственный! Симулянты!.. Илья Андреевич поехал в правление колхоза, чтобы разговаривать с председательницей именно там, в официальном месте, а не дома, где она, видите ли, хозяйка, а он обязанный ей квартирант.
Настасью Семеновну Солод застал в кабинете. Она смотрела бумаги, которые, стоя перед ней навытяжку, перелистывал бухгалтер Черненков. Что-то вычеркнув и при этом так взглянув на бухгалтера, что он потупился, она подписала. Потом дала дожидавшемуся колхознику записку на пять литров подсолнечного масла, другому на лошадей — привезти из больницы жену, третьему отказала в денежной ссуде и, заметив наконец Солода, предложила:
— Садитесь.
Илья Андреевич сел, принялся дожидаться своей очереди.
До приезда в хутор, еще там, в Таганроге, на общегородских собраниях, посвященных Женскому дню, Солод со всеми вместе аплодировал деятельницам города, директрисам школ и мелких фабрик. Юбилярши сидели на сцене среди цветов, и Солод громко хлопал, как и положено в торжественную дату. Кроме подобных случаев, Илья Андреевич не сталкивался с руководительницами в юбках. Он хорошо знал других женщин — работниц завода, хозяек в доме. Такими были жены его товарищей, собственная его покойная жена — беззаветная, святая труженица. Не отличалась от них и пышнотелая Инна Васильевна, с которой Солод уже больше года жил. С ними можно было в хорошие минуты балагурить, в серьезные — обсуждать семейные, даже заводские дела; но говорить, глядя снизу вверх, заранее подбирать доводы и отставлять их, из опасения, что их разобьют, — этого ему не приходилось…
Щепеткова отпускала посетителей быстро. Сидела в том самом голубеньком платье, которое в ночь Зойкиных родов, недоштопанное, лежало дома на табурете. Сейчас оно было так ловко залечено подобранной под цвет ниткой, должно быть выдернутой из подола, так отпарено и разутюжено, что казалось совсем новым. Солод смотрел на черствоватое лицо председательницы, на ее пунцовую родинку у верхней губы и понимал, что, будь Щепеткова на его месте, а он на ее, председательском, она бы сюда не явилась, обошлась бы сама.