Действительно, выслушав Илью Андреевича, она сказала, что побеседовать с домоседками о дисциплине она может, но вообще-то на хозяйках в самом деле ребятишки, дом и двор, птица и скотина. Солод, который здесь не первый день, должен бы это знать и больше уважать на своем карьере женщин. Женщины, они и всю жизнь для прокорма страны, и сейчас для Волго-Дона делают далеко не меньше мужиков. Как раз те женщины, на которых Солод приехал жаловаться, не пожалев своего директорского времени!..
На обратном пути Илья Андреевич пытался думать объективно: «Правильно, когда над колхозом стоит баба. В колхозе основная сила — бабы, и верно, чтобы их интересы своя же и учитывала. Но гори она огнем, эта Щепеткова, чтобы к ней еще раз обратиться!»
Больше Илья Андреевич в правление колхоза не ездил, боролся за каменную продукцию своими силами. К его досаде, на карьере нельзя было создать парторганизацию, он был единственным здесь коммунистом. Правда, носил билет и присланный из Новочеркасска мастер Попков, человек неплохой, но глубоко беспартийный, ставший кандидатом в армии, в войну, когда в тысячах солдат вспыхивал необычайно горячий патриотизм: «Хочу умереть коммунистом!» Попков не умер в те боевые дни, а теперь, в мирном быту, снова стал обывателем.
Солод вызвал его и, превышая все свои права и возможности, заявил:
— Или отберем билет, или возглавь от имени партии движение среди мастеров. Вы, мастера, должны не только консультировать, но и лично выполнять норму. Для примера женщинам! Кроме того, не дрыхни в обеденные перерывы, а помни, что ты пока что коммунист, и проводи культмероприятия.
Политическая работа на карьере была в прорыве. Верней, этой работы вообще не было. Должно, именно поэтому страдала дисциплина, и Солод решил воспитывать домоседок в обеденные часы. В это время женщины собирались в дощатой столовой, где для обогрева горело сразу пять форсунок и был организован возможный в зимних степных условиях уют. Висели две репродукции картины Айвазовского «Девятый вал» и возвышалась искусственная пальма, возле которой, напуганный директором, переминался Попков с шашечной доской под мышкой. Не заходил в столовую только Андриан, прогуливался на морозе, дымя цигаркой. Женщины же развязывали возле пылающих форсунок узлы с харчем и с ходу начинали разговоры, от которых Солод морщился, как от приступа аппендицита. Слушая, он приходил к твердому заключению, что не только построй социализм — совсем окончательно, полностью! — но даже и в коммунизм войди, а толку от этих женщин не добьешься.
— Слыхали, бабочки, — обычно заводила Лидка Абалченко, — хутор Ясырев сселять не будут.
— Сады там дерьмовые, чего ж его трогать, Ясырев? — отзывалась тугощекая, налитая молодайка Ванцецкая, главный среди женщин авторитет в вопросах законности. — Ото б, — говорила она, — порубать бы нам свои сады — и нас бы с места не сгоняли. А теперь что? Теперь крышка… Я уж утей распродала. Сами вот кушаем последушков. — Она тянула из узла вздутую от жира вареную утку, разламывая, угощала соседок. — Дура я, что до комиссии не вздумалось порезать да попродавать. Вам, до кого комиссия доходит, советую.
— Ага! — активно поддерживали Ванцецкую. — Инженера завидуют, у кого богато птицы. Начисляют копейку за всю хату.
— Копейку — так веселись! А то вовсе получишь от задницы уши, — оживлялись тетки и решали завтра же скубать птицу, а карьер подождет.
Лидка Абалченко — чтоб, боже упаси, не отстать — поспешно заявляла, что хоть у нее дома всего пять гусаков, но тоже начнет скубать и сюда, «на камни», завтра не явится. Не дура.
— Хватит! — гаркал Илья Андреевич. — Вы ж работницы самой передовой стройки в Союзе!.. Уточек едите? — спрашивал он так, будто перед ним рвали клыками живого человека. — Уточек? — зловеще повторял он, но, чувствуя, что хватил через край, миролюбиво добавлял: — Ешьте на здоровье. Только нельзя же бросать производство, паниковать, как когда-то, в коллективизацию…
Он выхватывал из кармана «Поднятую целину». Свою некомпетентность в сельских вопросах он старался ликвидировать с помощью литературы, читал женщинам то место, где Щукарь сдуру привалил свою телочку, объелся, и знахарка Мамычиха ставила ему на живот полуведерную махотку, всосавшую все дедово нутро.