Сергей молчал. Кто же он, Голиков? Лицо, руководящее партийной организацией района, или ноль? Счетовод раскрыл книгу с подшитым «Указанием», вслух прочитал первую подпись: «Голиков».
— Все мы тут голики, кто не сматывается с погорелого хутора, считает совестным сматываться. А кто наклал полные штаны, сбежал в Цимлу от трудностей, те, выходит, творцы Волго-Дона, герои!
Сергей простился со счетоводом, объехал еще два колхоза. В обоих столкнулся с той же картиной: подшитое к конторским делам «Указание» — и полное отсутствие кормов как в полях, так и на конефермах и в телятниках. Вернувшись в райцентр, Голиков проехал мимо своего дома, мимо райисполкома, где были темными окна в кабинете Орлова, и ворвался к нему на квартиру.
У Орлова болело горло, он пил с женой, Ольгой Андреевной, чай — лечился. Уж коль остался дома, то делал сразу все, чтоб не залеживаться. Подтянув стол к потрескивающей голландке, он сидел, опершись спиной о кафель, под его круглым подбородком белела шерстяная перчатка жены, подвязанная к горлу; возле стакана с чаем лежали стеклянные трубочки с таблетками. Он и жена обрадовались гостю. Ольга Андреевна была моложавой, привлекательной, с широким лицом — свежим, чистым и словно бы распахнутым в мир. Все на лице было открыто: глаза, зубы за полными губами, круглые откровенные дырочки ноздрей привздернутого небольшого носа. Она относилась к Сергею, как относятся добрые женщины к ребятам, друзьям мужа, и сейчас, как обычно, стала наливать Сергею чай.
— Не хочется. Мне вот поговорить с Борисом Никитичем…
— Ладно уж! — оборвал Орлов. — Сделай ему, Оля, бутерброд. Видишь, он с холода, с воздуха.
Ломаться было глупо. Сергей хлебнул из стакана, откусил хлеба с маслом, с куском колбасы сверху и, так как целый день не ел, ощутил волчий голод. Ольга Андреевна намазала ему еще — толсто, как любимчику в доме, но Сергей отказался. Он позвонил жене, что задерживается у Орловых, скоро придет. Шура настаивала, чтоб быстрее, потому что дома банный день. Выкупали Вику и — раз уж вода нагрета — решили не тащиться по грязи в баню, перемыться дома. Сергей не дослушал, положил трубку, упрямо оторвал Бориса Никитича от чая, повел в смежную комнату. Ольга Андреевна появилась следом, накинула на потного мужа кожушок и, недовольная, что больного вытащили в прохладное помещение, молча вышла. Сергей виновато посмотрел ей вслед и, так и не успев изменить выражение лица, стал рассказывать о том, что сегодня видел.
— И все? — спросил Орлов, когда он кончил.
— Вам мало? — Сергей вспыхнул, освобождаясь от виноватого выражения. — Недостаточно, что нас считают жуликами?
— А ты, Сережа, думал — тебя только хвалить будут, коль ты пожаловал из города на периферию? Все жалуют, когда их посылают. И уж раз посланы, то помнят: хлеб сеять — это не то же, что ходить в филармонию на Райкина. Мягок ты, товарищ Голиков, на твердость, — пошутил Борис Никитич. Прикрывая жениной перчаткой распаренное горло, он добавил, что, конечно, «Указание» не в силах помочь всем погорелым колхозам, да и которым поможет, то лишь частично.
— Какого же дьявола было писать?
— Такого, что пусть хоть в одном хозяйстве выполнят наши рекомендации. Нельзя игнорировать даже малую возможность, когда «астраханец» погулял. Стихия — она стихия.
— Коровы не знают этого слова. Им питаться надо.
— Это так, — согласился Орлов, — но мы им посильно и даем.
— Крыши соломенные? А когда покроем все дома этернитом и железом, — как тогда?
— Э-э, голубок! Тогда не будет с кормами таких ситуаций.
— Сами собой ликвидируются?
— Кгм, — произнес Орлов. Видимо, его раздражало, что этот мальчишка, с которым он нянчится, не только не благодарен, а еще и устраивает экзамены.
— Все-таки как же, — настаивал Сергей, — ситуации устранятся без наших действий? По такому «Указанию», как мы послали в колхозы?..
Орлов сохранял терпение. Он чувствовал, что, несмотря на кожушок, остывает его потная спина, что в холодной комнате начинает сипнуть распаренное горло.
— Распиваете чаи! — бросил ему Голиков, желая обозлить его, раскрыть глаза на суть вещей.
В дверях появилась Ольга Андреевна с явным намерением вмешаться. Сергей понимал, что она права. Она не хотела, чтобы ее больного мужа дергали среди ночи, и Сергею правильнее всего было уйти. Но уйти — значило использовать тот самый бугорок, за которым прячутся во время перебежки.
— Ничего, не умрет ваш муж, — огрызнулся Сергей на Ольгу Андреевну, захлопнул перед ней двери.