Дома Сергей застал всех перекупанными. Вика спала на чистой наволочке, под свежим, непримятым конвертом, надетым на одеяло. На подоконнике сохли ее резиновые утки и зайцы, тоже вымытые с мылом, побелевшие. Всюду царил уют и покой, над утками и зайцами реял запах чистоты и теплой, еще влажной резины. Шура, розовая от пара и от повышенной деятельности, в шлепанцах на босу ногу, в летнем, цвета шиповника, сарафане, принялась на кухне кормить Сергея, чтоб и он скорей лез в корыто.
Мария Карповна с мокрой головой, украшенной буклями, была в редчайшем для нее состоянии мира, не шипела ни на Шуру, ни на Голикова и даже, отправляясь спать, пожелала обоим счастливых снов.
— Наверно, перед смертью, — хмыкнула Шура. — Ну, что у Орлова?
Что у Орлова? Голиков еще не определил сам. Шура подвигала ему хлеб своими оттертыми от больничного йода розовыми, точно у Вики, пальцами. Она ставила на табурет таз для Сергея, и ее мокрые волосы, подобранные после мытья вверх, колыхались, а пряди у затылка, уже просохшие, пушисто отставали.
Хорошо быть дома! Голиков шмякнул ложку горчицы на край тарелки, наполненной до каймы тушеным мясом, и стал есть. Окна в кухне, по-станичному заложенные снаружи ставнями, отделяли Голикова от уличной мозглоты; впереди было наслаждение — скомкать, отбросить липкие от просочившейся грязи портянки, влезть в кипяток промокшими с утра, холодными ногами. Сергей попробовал воду в тазу и, продолжая набивать рот, запивая чаем, стал раздеваться. Он носил не белье, а, точно физкультурники-подростки, трусы и майку. Оставшись в трусах, он сразу всем существом ощутил живое, напитанное влагой тепло кухни, оглядел жену в ее легком летнем сарафане и с размаху шлепнул ее ниже спины, звучно получив сдачу.
— Хватит! — Оба обернулись на дверь, за которой скрылась Мария Карповна, не терпевшая подобных вещей.
Хватит, — значит, хватит. Сергей доужинал, принялся намыливать голову, так же густо, так же истово, как всегда, возвращаясь из шахты домой, намыливались его отец и четверо дядьев, отмывая въевшуюся в поры угольную пыль. Сергей сохранял традиции. Шипящая пена забивала уши и зажмуренные глаза, изолировала его от всего окружающего, от жены, но Шура, несмотря на его завидный аппетит, на энергичное «шахтерское» мытье, все равно чуяла его взвинченное после Орлова настроение.
Никакой спецотдел не разбирался в коммунисте Голикове так уверенно, как Шура. Никто не награждал его качества такими криминальными определениями: фантазерство, легкомыслие, неуравновешенность. Всего этого Шура ни за что не прощала мужу, хотя себе разрешала охотно: она женщина, ей можно, даже идет. Его же за это — если бы, конечно, по правде! — надо в шею с партийной работы. Понаобещал заведующему районо новый методкабинет, заведующему райздравом — малярийную станцию, и несмышленые «раи» счастливы, не знают, что и методкабинет и малярийная станция — мираж, что Голиков сказал и сразу забыл, потому что всерьез помнит лишь про свои чертежи и таблицы… Терапевт Анна Ивановна, жена третьего секретаря райкома, делится с Шурой — супругой старшего начальника — новостями, и Шуре ясно как на ладони, что райком принимает легкомыслие Голикова за его умение оперативно менять курс в работе, а его пассивность к сельскому хозяйству — за рассудительную неторопливость, золотое, дескать, качество молодого хозяина.
Чушь. Боже, черт знает какая чушь! Сергей и без приклеенного к нему вранья лучше всех. Когда уж загорится высокой идеей, отдает за нее не только себя самого со всеми потрохами, со всем, что в нем есть прямого, чистого, но и собственную жену, собственную дочку отдаст, ни на секунду не задумавшись. Такому Голикову Шура прощает все, буквально обожает его — неуемного, принципиального, верящего.
Сергей в трусах стоял в корыте перед табуретом. Окуная в таз голову, скреб ногтями, изредка просил: «Дай воды промыть глаза». Шура лила из кружки в его мыльную, протянутую, как сослепу, горсть и всякий раз, будто это невзначай, опиралась то локтем, то ладонью о сухопарую мальчишескую спину мужа. Четыре с половиной года назад, до регистрации, она любила его гораздо меньше. Теперь же с каждым месяцем привязывалась все трепетней и, словно девчонка-десятиклассница, первозданней. Когда возвращалась домой и знала, что Сергей дома, чуть не бежала, замедляла шаги лишь потому, что неловко было перед прохожими. Она злилась, говорила себе, что нельзя так любить мужа, что надо обязательно держаться независимей. Так она и делала: без всяких поводов дулась или в самые неподходящие минуты супружеской нежности начинала возмущаться. Но много ли это помогало, если Шура была счастлива, что муж принес сейчас домой свои, еще не известные ей заботы, что шлепнул ее, жену, чуть лишь Мария Карповна скрылась за дверями; и это пристукнутое его ладонью место горело, точно припеченное июльским солнцем.