Случилось то, чего никогда не происходит у опытных секретарей: бюро раскололось. За Голикова был только начальник МГБ, молодой белобрысенький капитан Филонов, недавно назначенный в район. Остальные, вчера лишь ловившие каждый взгляд Голикова, человека, освященного высокой должностью, сегодня чертили на листах бумаги квадраты, ромбы и не принимали не только взглядов Голикова, но и слов. Сергей понимал: вопрос упирался в их честную, привычно боевую психологию. Мобилизовать бы их на любое, самое сложное перевыполнение планов, они бы пошли безоговорочно, даже выдвинули бы новое, идущее еще дальше. Но Голиков предлагал им не штурм трудностей, а как бы отступление. Он предлагал отходить от обкомовской установки о переселенцах, и товарищи проявляли несогласие с секретарем.
Член бюро Орлов, красный от температуры, явившийся на заседание, несмотря на болезнь, с сожалением в адрес Голикова мягко говорил, что не о том бы сейчас думать Сергею Петровичу… Энергия партии направлена на Волго-Дон, который обязан положить конец засухам во всей огромной области, а не только в десятке степных колхозов, и задача районного комитета — принципиально развивать, а не ослаблять движение. Что касается переселенцев, то им следует помогать и глубочайше их уважать за то, что они первыми в стране едут «осваивать воду Волга-Дона».
— Это так, — досадливо отвечал Сергей из своего хозяйского кресла. — Безусловно, так. Но нельзя же, поддерживая переселенцев, начисто игнорировать интересы других колхозников!
Он смотрел в глаза Борису Никитичу. Глаза были доброжелательными, слова — тоже доброжелательными, но все же все было не таким, как обычно в разговорах с Сергеем. Чересчур деликатным.
— Точки зрения, Сергей Петрович, ясны, — сказал Орлов и посоветовал: — Ставьте на голосование. Убедитесь сами — товарищи вас не поддерживают.
Ночью Голиков выехал в Ростов, чтобы высказать свое личное несогласие с членами районного бюро, доложить о положении выжженных суховеем хуторов.
Он понимал, что никого в Ростове не обрадует. Кому интересно узнать, что появился прорывной участок?.. Шоферу нездоровилось, он гриппозно чихал, огорченно ругался за каждым чохом. Сергей сам всю ночь и утро вел заляпанный грязью, буксующий в колдобинах «виллис», отдал баранку только на подъезде к городу, где шоссе кишело автоинспекторами.
Первый секретарь обкома не мог принять Голикова. Второй, которого Сергей знал еще по горкому, очень уважал и на которого надеялся, был в командировке. Голиков попал к третьему, Игорю Ивановичу Капитонову. Тот, слушая Голикова, недовольно тер высокий лоб, смотрел на пресс-папье, которым была придавлена толстая кипа бумаг, принесенных на подпись. Чтоб достать сигарету, он выдвинул ящик. В углу ящика, в непримятой полуразвернутой магазинной бумаге, сверкнула яркая погремушка, купленная час назад по дороге в обком. Игорь Иванович, несмотря на свои пятьдесят лет, был молодоженом и отцом младенца. Сергей знал его тоненькую, хорошенькую жену — студентку пединститута — и всегда посмеивался над спартанской выдержкой Капитонова. До розовости выбриваться, надевать под пиджак свежие полуспортивные рубашки — нетрудно. Но ежесекундно помнить, что у тебя юная жена, и потому держать расправленными свои округлые от возраста и сидячей работы плечи, сохранять в баритоне молодые, даже звонкие нотки — это мужество. Раньше оно веселило Сергея, а сейчас раздражало, как раздражает фронтовика, прибывшего с поля боя в штаб, вид штабного начальника, беззаботно сохраняющего благодушные привычки довоенного времени. Чудно́: Сергей не прирос еще душой к своей станице, к залитым лужами улицам в купающихся гусях и утках, к широченным степям за околицей; не собирался ко всему этому прирастать, а ему уже казались душными толстые ковровые дорожки и тяжелые резные стулья в кабинете Капитонова.
Капитонов снял с одного из четырех телефонов трубку (кремовую, внутреннюю), попросил разрешения у первого секретаря зайти к нему с Голиковым. По дороге, в коридоре, сказал:
— У вас на шлюзах сегодня уложили семьсот шестидесятую тысячу кубометров бетона, в полтора раза перекрыли мировой рекорд, поставленный Днепрогэсом. За один вчерашний день — об этом уже знает весь Советский Союз! — дали три тысячи кубов! А вы, рядом, колбасите, подняли панику.
Голиков стал объяснять, что приезд в обком и паника — вещи разные, но Игорь Иванович указал ему дорогу, пропустил вперед через массивный, офанерованный дубом тамбур в кабинет первого секретаря.