Лиза вскочила быстро, Владимир пытался подняться, старался не смотреть на нее.
— Не защитил вас, простите меня. Рук не хватило.
— Володя, вы рыцарь, вы мой поверженый рыцарь.
Она намочила в арыке носовой платок, смывала кровь с его лица осторожными движениями врача. На голове оказалась небольшая рана. Сорвала подорожник, промыла, помяла, приложила к ране. Зажала платком.
— Я сам, спасибо, Прекрасная Дама. Теперь я должен поцеловать ваш платок и удалиться в пустыню от стыда. Искупить смертью от сарацинской сабли.
Вдруг он сел на землю.
— Вы идите, я отдохну и потом приду.
— Я вас не оставлю тут. Вам плохо?
— И помер рыцарь бедный… Бледный…на Алайском базаре… Уйдите, пожалуйста.
Она отошла на несколько шагов, села на край арыка.
Он закрыл глаза, посидел на земле, с трудом поднялся.
— А, вы еще здесь?
— Конечно. Стерегу сон рыцаря. Вы сможете идти? Обопритесь на меня, я буду ваш конь верный игогоооо! Смотрите, что я нашла, вполне можно опереться, — Лиза протянула ему кривую толстую ветку.
— Попробую.
— Опирайтесь, одной рукой на меня, другой на палку.
— Другой? — засмеялся он, — другая рука, приди ко мне!
— Простите, я машинально. Опирайтесь на палку, я а поддержу вас.
— И брел поверженный чернью рыцарь в объятиях прекрасной дамы среди полей, ручьев и птиц до замка своего…
— Ну вот дошли уже, вот замок наш!
Доплелись до скамейки во дворе, она нащупала его пульс — вам бы надо к врачу. Я добегу до аптеки, вызову перевозку. У вас больное сердце, явно.
В голове перебирала диагнозы, стенокардия, явно стенокардия.
— Не надо, не в первый раз, это с войны. Мне полежать надо, и все пройдет.
— Не пройдет.
— Не надо, у меня паспорта нет, нельзя мне в больницу.
— Подождите, у нас есть сердечное.
Принесла из дома валидол.
— Мне уже лучше, спасибо. Я пойду полежу. Не провожайте меня, все нормально. Спасибо, и простите великодушно за все это.
Дома Лиза села на диван, ей не спалось, несмотря на тяжелую ночь в больнице. Ее охватил страх, не за себя, она понимала, что избежала худшего, могли ножом ударить. Нападение не удивило ее, базар — неспокойное место.
Испугалась за Владимира, вдруг сегодня он стал ей родным.
К вечеру пришли Ходжаевы, она рассказала им про утреннее происшествие, старалась мягко, шутливо. Эльвира очень испугалась: не ходи там никогда больше. Я сама базаров боюсь. Пойдем Володю проведать. Подожди, у меня сердечные капли, я ему даю иногда, где они? А, вот. Пойдем.
Эльвира надела галоши, взяла лекарства. Подошли к его комнате, позвали. Он не отвечал, они осторожно вошли.
Владимир лежал с открытыми глазами.
— Он не дышит. Ой, он умер, он не дышит, что делать? — Лиза затормошила его.
— Тихо, не кричи. Закрой глаза ему. Лиза, возьми себя в руки, замолчи.
— Отодвинем топчан, помоги, скорей.
Вытащила ножом кусок доски из пола, достала жестяную коробку из-под леденцов, закрыла обратно.
— Отнеси в дом. Быстро.
Эльвира вышла на порог и закричала: ох, сосед наш умер, наш герой войны за пролетарское дело умер, наш Володечка дорогой.
Во двор высыпали соседи. Близко не подходили. Лиза замерла в кабинете Ходжаева с коробкой в руках.
Очнулась, когда Ходжаев тронул ее за плечо.
— Это из-за меня! Его ударили, из-за меня! Он мертв теперь.
— Пойдем во двор.
Во дворе голосила Эльвира, ей подвывала на узбекском старая соседка.
— Не удивляйся, таков обычай, женщины должны громко плакать, и ты поплачь с ними, легче станет.
Он подтолкнул ее к женщинам, и вдруг слезы полились из глаз, и вот уже она рыдала в голос. Ей хотелось кричать, бить, крушить все на свете. Всегда сдержаная, так удобно каменевшая, как жена Лота, в страшные минуты, сейчас раскачивалась, терла мокрое лицо кулаками: все, нет его, нет!
— Ах, как племянница ваша убивается, — шелестел рядом сосед Матвей, — а я уже в аптеку сбегал, участкового вызвал, чтоб к ночи отвезли.
Вскоре пришел милиционер со стариком. У него была запряженная ишаком арба, которую он оставил на улице. Старик принес серую ветхую тряпицу, они завернули тело и отнесли на арбу. На улице возле ворот уже толпились люди, дети рассматривали ишака, пугливо гладили его.
Тело Владимира привязали веревками, прикрыли сверху рваным ковром, старик цокнул языком, ишак медленно поплелся в темноту. Милиционер слюнявил карандаш, писал в блокноте.