— Пойдемте, покажу.
Возде колонки была сырая глинистая земля. Растоптал глину, на плоском месте нарисовал круг.
— Показываю. Задача — отрезать себе побольше — втыкаем, по направлению лезвия отрезаем сегмент. Отрезать точно, параллельными линиями. Узкими полосками, под прямым углом. С большого расстояния попадать в то же место, втыкать сильно, или до половины. Разные цели ставьте себе. Сначала глубоко. Попробуйте.
У нее сразу получилось, нож воткнулся по самую рукоятку.
— О как! А где в России вы росли, если про ножички не знаете? В Москве, да? По-московски разговариваете.
— Да, — вдруг выпалила она, забывшись — но это не важно.
— Конечно, не важно, — Илья метал ножик быстро, ровно, — теперь вы попадите в мои полоски. Ровно, в том же направлении.
Лиза старалась. Получалось неплохо.
— Хорошие руки у вас, шить умеете, в смысле руками?
— Не очень. Штопать носки умею, хорошо.
— Вот тренируйтесь. Шить помогает. Еще линии проводить карандашом, держа его за кончик. Мелкие детальные рисунки копировать. На фортепиано играть.
— Я играю. Можно спросить, доктор, вы откуда приехали?
— Отсюда. Я здесь родился. Мой отец гражданский инженер, строил тут, еще при царе моя семья сюда приехала. Мама из Прибалтики. Мне здесь нравится. Тепло, сытно вполне, и город большой. Горы люблю.
— Горы красивые, — поддержала разговор Лиза.
— Вы бывали в горах?
— Ездила в кишлак по горной дороге в долину.
— Война кончится, съездим еще.
— Когда кончится?
— Когда? Вроде наступление планируют к весне, и союзники помогают. Два года немцы вглубь шли, теперь два года назад пойдут.
— То есть через два года? — Лиза поразилась его беспечной уверенности.
— Ну ладно, еще годок прибавим, чтоб не обманываться зря.
— То есть вы мне обещаете через три года война кончится и можно будет погулять в горах?
Илья удивился: как настойчива девочка, смотрит уверенно, улыбается.
— Обещаете, да?
— Обещаю, торжественно клянусь перед лицом Ленина на стене в ординаторской, если останемся в живых, через три года погулять с вами в горах!
— Я запомню! И никаких если. Мы останемся в живых.
Вот так надо кокетничать, да, Лиза была довольна собой. Дома она потренируется в ножички и шить. Как доктор научил.
Она почувствовала, что доктор Фридман обратил на нее внимание. Старалась попадаться ему на глаза. Раз в день полагалась политинформация, старалась сесть недалеко, на виду, или рядом. Встречались в больничном саду. Иной раз по детски веселились, играли в ножички.
Лиза решила завести взрослые привычки. После длинных утомительных дежурств болтали в ординаторской, выпивали мутной водки, или разбавленного спирта.
— Я тоже хочу выпить.
— Давай, только задержи дыхание, чтоб не обожгло.
Лиза решительно глотнула спирта.
— А теперь хочу попробовать покурить. Можно мне папироску?
— Смотри как надо: тут зажми, а теперь тут, чтоб табачок в рот не лез. Ну, вдыхай, только не глубоко для начала.
— О, даже интересно, — Лиза вдохнула.
Резко затошнило. Она прикрыла рот рукой.
— Рванем, нет? — вокруг смеялись.
— Нет, не рванем!
Затянулась еще раз, во рту было противно, но в голове стало легко, повело, откинулась на спинку дивана и мгновенно заснула.
Ей приснился холодный ветреный берег, рассвет. Она бежит вдоль берега, в воде на лодке — отец, гребет веслами, кричит ей: куда? Куда плыть? Она машет рукой вперед: туда, к городу. Но его относит все дальше.
— Я устал, я полежу немного, — он ложится на дно лодки, и она не видит его. Она снимает ботинки, холодный мокрый песок, вода, ледяная вода, по колени, по горло, доплыть скорей, лодку уже почти не видно, только маленькая точка вдали напоминает о ней. Она плывет быстро, сильно, как летит над водой, но отец далеко, далеко… Беспомощный, ослабевший…
Она проснулась. Илья тормошил ее.
— Лиза, главное — не дремать, когда куришь, спалишь дом! На попей цикорий, бодрость вернется. Пойдем, мне нежная ассистентка нужна на трепанацию, три штуки.
Лиза шла за ним и думала про свой сон. Отец отпустил ее. Она взрослая теперь, одна, сама.
Да она давно взрослая. Что еще такого есть, что не пережить ей? Родителей уже нет, и первой любви тоже нет, свободы — тоже нет. Да и не было, наверно. У нее и в мыслях не было свободы, был порядок жизни, ей нравился. Она принимала свою детскую жизнь как данность и образец. И она вполне управлялась там, победно, гордо. Потом? И потом не пропала, спасибо Ходжаевым.