— Не думаю. У меня отец в штрафбате, и дядя.
— Ох, извини.
Как мы живем? Шаг в сторону — и все, нет нас.
— Да ладно, ты же не знала. Ну пойдем вниз, есть хочется, до утра дежурить.
— У меня мать забрали, и отца потом. Отца расстреляли, а про мать не знаю, — говорила Лиза, пока спускались по лестнице, — в России я жила как в коконе, даже и не знала, что происходит. В школе уходили ученики — бывало. Ну уехал-переехал. Никто ничего не рассказывал. Я теперь понимаю, кто куда переехал.
Илья протянул ей кружку с водой, сухарь и мятную конфету.
Фридманы жили тут еще до революции. Отец строил, мать врач — туберкулез и местные болезни. Брат его отца тоже приехал сюда в тридцать пятом году, через два года его забрали, с женой, с детьми уже взрослыми. Отца позже, и вот штрафбат теперь.
— Маму не тронули, ну и я полезный. Второй год прошусь на фронт. Вот учись скорей, заменишь. Война надолго.
— Почему надолго?
— Немцы хорошо подготовились. И страна у нас большая, есть где развернуться.
— Доктор, у вас пораженческие настроения! — Лиза обняла его, — уже столько плохого было, должно наступить хорошее, пора!
— Пора? «Нисмах вениште вемахар намут».
— Что это?
— Это на древнееврейском языке, из Библии старые стихи: радуйся и пей сегодня, и умри завтра.
Пей! В ящике стояла бутылка мутного спирта. Долили в кружки.
— А теперь мы будем сильными и вечными, ну почти вечными! Твое здоровье, Илья, и чтоб тебя на фронт не забрали никогда!
— Твое здоровье, Лиза!
Выпили.
— А теперь закурим — она села к нему на коленки, тянули одну папироску, — я видела это в иностранном кино, вот так сидели, курили красиво, и целовались.
Но до целованья не дошло — в дверь просунулась санитарка: Илюша, помирает твой черепной, второй который.
Он отпихнул Лизу и выскочил из комнаты. Она села на стул, докурила папироску и вдруг заплакала. Вот, опять накрыло это голодное чувство, что предназначена она была для другой жизни, шелковых платьев, поющих соловьев, цветущих деревьев, аромата роз. Что есть сон — вонючая палата? Или аромат роз?
Илья вернулся быстро.
— Почему не пошла со мной? Утри слезы. — заорал он, — ты выбрала дело, которое всегда и прежде всего в твоей жизни будет. Придешь домой, и там реви. А тут не смейте, кисейная барышня!
Умойся и марш в перевязочную. Я тебя жду там.
Назавтра Илья принес ей георгин и помаду: виноват, что накричал. Накрасил ее — вот ты теперь взрослая.
— Где взял?
— На базаре купил, смотри — английская помада. Если не врут.
Понюхал — собакой пахнет по-моему.
— Это ты собакой пахнешь! Мускусный запах — так надо, чтобы помада пахла, тяжело и чувственно.
— Где я пахну? — забеспокоился Илья, стал нюхать подмышки.
— Ладно, я пошутила.
— Ну все, иди, у меня перевязок много.
Нельзя долго смеяться — на мину наступишь. Она почувствовала, как из тьмы себя выступили очертания исчезнувшей матери.
Она пыталась представить ее: где-то в снегу, в платке, ватнике, рваных рукавицах. Холодно. Стучат зубы об алюминиевую кружку. Но живая, живая!
А вот отец нет. Земля набилась в глаза, в открытый рот, его смешная бородка клинышком.
Нет, нельзя. И не вспоминать, и не думать, и вообще хочется есть, надо днем хлеб получить по карточке.
— Илья, ну вот почему ты так на фронт рвешься? А кто тут останется?
— Ты. Ну еще кто нибудь придет — сошлют, например.
— Я одна останусь? Я уже не могу одна, без тебя.
— Это хуже. В такое время привыкать нельзя.
— Я смотрю, к тебе многие привыкли.
— Это ревность?
— Не знаю. Идеализм, наверно. Начиталась рыцарских романов.
— Ааа, ну так рыцарская любовь бестелесна, а для тела пастушки по лугам раскинуты.
— Я пастушка?
— И я тебе пастух, наверняка. Скажешь нет?
— Не знаю, не хотелось бы. Нет рыцаря у меня уже. Умер. И какие рыцари при пролетарско-крестьянском… строе.
— Я пастух универсальности бытия. И строй внутрь надо стараться не пускать. Расстреляли рыцаря твоего?
— Нет, от сердечного приступа умер. Скрывался, сбежал на этапе.
— Ну вот, обязали участием.
— Он был прибалтийский немец, из Риги. Вольдемар Фридрих Раушенбах. У него не было руки. Он был мой сосед здесь, в Ташкенте. Уже почти четыре года назад.
— О, я не только пастушок, я невольный исповедник, — Илья печально улыбнулся — тут уже мне ревновать надо.
— Не ревнуй, тебе больше достается.
Лиза не переставала удивляться Илье. Наконец ей встретился ясный человек, у которого вроде не было своих вопросов. Он жил, как будто ничего страшного не произошло с ним, и ничего страшного не произойдет впереди. А если оно, это страшное, встретится ему, то Илья знал, как расправиться с ним. Он уже был на своем месте в жизни, и был доволен, был рад своей профессии, ладил с людьми. Сосредоточенный профессионал и отважный мальчишка, уличный пацаненок с ножичком, озорной, ворующий яблоки в садах. Любовь с ним была веселая. Когда встречались ночью в ординаторской, зажимали другу рты ладонями, тихо-тихо. Потом сдавленно хихикали. Лиза расслабилась. Не надо было изображать взрослую, можно дурачиться, танцевать на крыше, кидаться желудями. Можно задавать любые вопросы, даже самые дурацкие.