Лиза вколола ей снотворное.
Матвей обнял ее, укачивал, наконец, Марьям ослабла, дыхание стало ровным, спокойным.
— Все не те, за кого себя выдают, — зашептал Матвей, — а кто я? Не знаю, для работы один, для соседа другой, дома третий. Для бога кто? Равно раб и грешник.
— В бога верите? Неужели?
— Не важно это, Он не зависит, верю или нет. Так я нагрешил, что уже и Гром Небесный в облегчение будет.
Матвей вдруг заплакал.
— Ну это уже не по моей части. Завтра ее врачу покажите. Какому-нибудь, хоть терапевту. Хотя ей психиатр нужен.
— Не буду, не буду, Елизавета Темуровна, простите, огорчен болезнью жены. Она у меня чувствительная. Высокого тайного происхождения. Благодарен вам безмерно.
Во дворе Лиза вдруг рассмеялась: и жена у него княжна Тараканова, и сам небось цесаревич уцелевший. Злая стала, — подумала она.
Но на следующий день зашла к соседу Матвею.
Марьям была была спокойна, далась Лизе послушать сердце, пощупать пульс. Ватная какая-то, слабая, зрачки расширены. Шепчет невнятное.
— Она ест нормально? Вы ей давали еще лекарства какие-нибудь?
— Не кушает особо, чай пьет, вот хлебушка поела.
— Наркотичкой выглядит. Опиум есть у вас?
— Да что вы, какой опиум, так, иногда, когда волнуется, — зашептал сосед Матвей. Она еще в институте пристрастилась печаль утолять. Опиум, да. Покупаю иногда. Вы ведь нашу тайну сохраните?
— В каком институте?
— Для благородных девиц институт, она высокого происхождения, жизнь ее сюда определила, обстоятельства. Нам сейчас дожить бы тихонько.
— Дожить до чего?
— До… до победы, конечно, а потом я ее на воды отвезу, в Кисловодск, здоровье поправить.
— Я не спрашиваю ваши обстоятельства жизни. Но я врач, и не могу оставить ее так без помощи. Ей нужно обследование, психиатр, хороший терапевт. Я могу помочь с больницей. Вы ведь, как намекаете, в нквд служите, у вас возможности. Почему не лечите жену?
— Она не хочет. Насильно добра не сделаешь. Ей жизнь невмоготу. Ей от опиума легче. Да и редко она, понемножку.
— Или боитесь, что на карьеру повлияет ее странность?
— Не боюсь. Если бы я боялся, я бы к вам при обыске и носа не казал. Не на той должности я, чтобы бояться.
— Кстати, вам спасибо, я так понимаю, что должность ваша нам помогла при обыске. Извините, не поблагодарила вовремя.
— Соседи мы, из одного ручья воду пьем, такое вот братство в умилении сложилось.
— В умилении. Это как?
— Это как смирение, но благостное, добровольное. Ваше поколение таких слов не знает. Ну и хорошо, пусть не знает. Спасибо, что о жене моей беспокоитесь. Она вам благодарна, я знаю.
Марьям промычала, закрыла глаза и отвернулась к стене.
Лиза вышла из комнаты и вдруг заметила, что Матвей опять плачет.
— Не обращайте внимания, бывают минуты слабости.
К вечеру собрались к Эльвире. Очередь посетителей была небольшая, через десять минут открылась дверь, их пропустили в приемную.
— Врач с вами побеседовать хочет.
— Наверняка отпустят домой, — убеждала Лиза, — это хороший знак.
Вошла врач, в руках стакан воды: простите меня за плохую весть. Эльвира Ахмедовна скончалась, во сне, не мучилась.
Обняла их. Совала стакан с водой Ходжаеву: выпейте воды, легче будет.
— Это хороший конец, нечувствительный, — она говорила слова, которые были бы утешительны много позже.
— Вам сейчас принесут ее вещи. Тело перевезли в морг больницы по этому адресу, у нас своего морга нет. Вот документы.
Они встали, врач слегка подталкивала их к двери.
В общем коридоре другие смотрели на них, понимали. Вот у них умер, как-то умер, а мы вот ждем, надеемся. Или не надеемся, а ждем когда кончится, когда освободимся наконец от этих приходов, расточительных в военное время, бессмысленных для всех.
Вскоре пришел медбрат с узлом. Ее сумка, туфли, белье, платье были завернуты в пальто. В сумке сережки — не украли.
Вышли в больничный сад, присели на скамейку.
— Я так и думал, что она не выйдет на волю. Даже привык к мысли, а вот теперь и случилось. Надо послать телеграмму брату. Ему удастся связаться с ее родными, сообщить. Приехать они не смогут. Пойдем, Лиза, завтра с утра в морг, надо с похоронами.
— Я организую, Алишер ака, скажите, как надо.
Опять похороны. Самый странный момент — объявление о смерти. Сразу веришь словам, в первую секунду. А потом усердно не веришь. Потому что не понимаешь, как прожить после знания. Как быть с другими, которые тут вместе с тобой сейчас? Лучше узнать в одиночестве, привыкнуть немного, что ли. Укрыться от всех, замереть, заснуть ненадолго, и уже потом разделить с другими? Что разделить? Пустоту, которая растет внутри?