Через неделю Лиза пошла на вокзал встретить мать. За десять лет она была здесь много раз и только во время войны. Провожала Илью на фронт, встречала санитарные поезда. Все в спешке, в суматохе.
А тут одна. Стояла на первом перроне у входа в вокзал, как договорились. К дверям стекалась толпа с разных сторон, нахмуренная, мятая, усталая. Просачивались внутрь, хлопали дверьми, и на перроне становилось пусто и тихо, ходил милиционер, скрипел сапогами. Никто не знал, когда придет поезд, вроде Чимкент проехал уже, то есть через час, полтора должен прибыть, опаздывал.
— На какую платформу подадут?
— Нельзя знать заранее, гражданочка. Как начальник прикажет.
Было холодно, ветрено, начиналась легкая метель. Через пути пошли люди, она вглядывалась в женщин, стараясь угадать. Они были какие-то одинаковые, в темных ватниках, в платках, котомки, узлы, чемоданы. Милиционер прикрикнул: на дверя не напирать, стройси по-одному.
— Смотрите, гражданочка, вот может ваша мамаша тут, — обратился он к Лизе.
Лиза нервничала. Невольно отмечала: вот у этой мешки под глазами, почки проверить, у другой хромота, вот у той пальцы ампутированы. Отморожены, наверно, мизинец до основания.
Рука дернулась, двумя оставшимися пальцами схватила Лизу за рукав.
— Вам плохо?
Лиза привычным быстрым подхватила ее подмышки, оттащила от напирающих на дверь, прислонила к стене.
— Лиза, это я.
Эта шамкающая пахнущая грязным ватником седая старуха — мать той самой московской девочки Лизы, а теперь и Лизы Ходжаевой, взрослой, опытной докторши, завхирургическим отделением.
Мать засуетилась, спрятала безобразную руку в карман. Лиза молча прижимала ее к себе, маленькую, кривую, всхлипывающую.
— Мама, все это скверное кончилось, ты со мной. Не бойся ничего. Пойдем.
— Сейчас, сейчас, у меня есть для тебя маленький подарочек. Достала из котомки детскую железную ложку, на ручке был рельеф — медведь среди бочек с медом.
— Медвежья голова, — вдруг засмеялась мать. Немецкая, солдаты привезли, я им перешивала, вот заплатили мне. Ты смотри, я только временно у вас, а потом сама устроюсь. Профессору не надо лишних беспокойств.
— Мама, мы все будем жить вместе. Профессор Ходжаев лично так постановил, официально, — Лиза улыбнулась, — как ты смешно говоришь — профессор, Алишер ака!
Ехали домой в такси, мать молчала, Лиза старалась ее развлечь: вот университет, вот куранты, парк…
— Ты с соседями как общаешься? Здороваться надо?
— Надо. Разговаривать нет. Тебя ни о чем не спросят. Ответам не верят. Заранее мнение имеют, не обращай внимания.
Во дворе соседка стирала у колонки, поздоровались, проводила взглядом.
На терраске Лиза попросила мать раздеться, дала ей халат, ее вещи собрала в мешок. Поставила греть воду на керосинках. Мать мылась в Лизиной комнате, ее не пустила: не смотри на меня.
— Я врач, мама, надо тебя осмотреть сердце послушать, легкие. После всего этого.
— Потом, потом, пахнет от меня. Там не чувствовалось, а тут в жизни нельзя.
Там в мешке у меня есть табак, и вещи кой-какие, продать можно.
Лиза доставала ее пожитки, коробка с табаком, холщовые грубые трусы, явно мужские, в чулках в узелке немного монет. Трофейные немецкие вещи: медные стопки, гравированная тарелка: зайцы на лугу, вдали деревья и замок на горе, вилки, явно серебряные. Пара книг «Зимняя сказка» Гейне на немецком, и на русском, путешествия француза по России при царях. Лиза листала книжку. Вошла мать.
— Ты, Лиза, почитай, остроумная книга, маркиз де Кюстин автор, приехал бы сейчас, мать его, вшей кормить.
Мать размачивала хлеб в чашке, видно было, что ей тяжело жевать остатками зубов. Собирала крошки, смахивала в рот. Лиза пыталась высмотреть в ней прежнее: манеры, движения, слова.
Она всегда говорила негромко, сдержанно, бесстрастно даже. А сейчас резко, глухим хриплым голосом, с трудом сдерживалась от привычной уже матерщины.
Но голову держала как раньше, гордо, только спина немного скривилась.
Надо рентген сделать, хрипит, язва под ухом, автоматически отмечала Лиза.
— Мама, пойдем, я должна прослушать легкие, мне не нравится, ты хрипишь, — она настаивала, — я покажу тебя Фире, она фтизиатр, туберкулезный врач.
Спина ее была худая, в шрамах, выступало ребро: вертухай ударил.
Ходжаев пришел поздно, обнялись, он прослезился.