Она, скорей, Андрей Болконский, посторонний, похожий на героя Камю… Да, Болконский в серой русской погоде, не обязывающей к слепящей ярости. Нет, он презирающий, неприятный.
Чеховский нытик, противный слабый нытик, неблагодарный, тоже презирающий женщин. Мельтешил идеалами.
Кто дальше? Идиот, Карамазовы, Лебядкин с тараканом, Раскольников с топором. Ей стало весело. Сейчас всем по диагнозу и в палаты марш!
Европейцы? Ремарковый мужчина? Печальный пьющий, которому двадцать лет отпущено между войнами. Хемингуеевский на корриде? Хвастун, торопливый, как базарный воришка.
На женщин примериться не удавалось. У Лизы случилась не женская жизнь. Женщины должны любить себя. У них должны быть другие виноваты. Вдруг она разозлилась на весь мир. Да, она женщина, и они ей не дали счастья. Они все. Сдавили со всех сторон. В мышиную нору запихнули, темную, тесную.
Женщинам нужно много маленьких ценностей, мужчинам — одна большая. Вот у нее случилась одна большая, она возница, она тащит арбу, а на ней злодейка с котомкой погоняет.
Не получалось читать, не примеряя на себя.
Никто не нравился, не подходил, вдруг все показались картонными, дурацкими. И она сама картонная, дурацкая. Маленький несмазанный скрипящий механизм. Не смазан елеем жизни, пресловутым женским счастьем, животным материнством, красотой, свободой богатства, свободой свободы самой по себе, и вместо всего — втиснут в жизнь, убогим местом, убогим временем и смертью впереди.
Спокойнее читать мифы или древних писателей.
Геродот, вот будет чтение на зиму. Это там за горами и долинами люди с песьми головами?
— Пожила одна и будет!
Лиза полезла в шкаф, где внизу в наволочке она хранила все фотографии из старого Ходжаевского дома.
Расставила на письменном столе, повесила на стены.
Ходжаев, Эльвира, их маленький сын, которого забрала корь. Эльвирины родные в Европе в шляпах с цветами и дома, в Персии, лица их полузакрыты белым тонким шелком.
Владимир с родителями, тогда еще Вольдемар в Риге.
Вот она с Ильей — большая фотография хирургического отделения в сорок втором году. Они стоят в заднем ряду, вспомнила, как Илья тайно гладил ее по бедру, пока фотографировались. И лицо у него такое веселое, шкодливое. Лиза стоит прямо, старается не рассмеяться, и тайно пощипывает его сзади.
Мать, ее фотографии на послелагерный паспорт. Смотрит волком. Да, так и надо смотреть. Мне бы научиться.
Фира, с маленьким Ильей и Натаном. Все в соломенных шляпах. Интерьеры с пальмой, плетеные кресла. Как на фотографии с Вольдемаром. Только одеты легко, в полотняное, светлое, наверно, ташкентская жара в разгаре. Фира на работе, газетная вырезка: врач Э. Х. Фридман делает прививки в кишлаке.
Фотография ее детства в Москве на первомайской демонстрации с родителями — все, что она взяла из дома. Все теперь будут на виду. Опять со мной.
Ее взгляд упал на картину. Вот открылась твоя котомка, старуха.
Не злодейка ты, нет, ждала терпеливо, пока я соскучусь по ним. Время разбрасывать и время собирать. Собираю, собираю, никого не обделю.
На юбилей Лиза пригласила соседей и своих больничных. Напекла пирогов с капустой, купила на рынке баранью ногу, сосед татарин помог приготовить. Соседи принесли стулья, еще один стол, посуду. С утра накрывали, готовились. Лиза бегала в бигудях от плиты к столу, под пластинку — первый концерт Чайковского. Бравурный, широкий, подходит к юбилею.
Соседка накупила цветов, расставила по вазам и бутылкам.
— У тебя большая семья, Лиза! Сколько фотографий!
Рассматривали, обсуждали.
— ТетьЛиза, вы в прошлом веке родились, да?
— Я ее совсем девочкой помню, как первую ампутацию доверили. Перекрестила ее в затылок. А она замерла, а потом раз, и чисто так!
— За тех, кто был с нами, за Илью!
Пели военные песни, про синий платочек, про жди меня, потом новые, из Анны Герман, про Наманганские яблоки, ревели Высоцкого про альпинистов, стучали по столу.
Лиза смеялась, не пела. Ей было и радостно, и печально, такое чувство, что вот у них все по-настоящему, а у нее не совсем. Ей казалось, что они отдаются моментам жизни целиком, она не могла так. В ней сидел внутренний страж: как надо, как идеально, как правильно, как ожидают от нее пионерки, девочки из хорошей семьи, от врача, от офицера, на войне, на невойне. Страж наблюдал, сковывал, обесценивал радость.