Однако «публика», средний потребитель высших материй, тоже подчас не отставал в идеологической натасканности. В Институте истории искусств (сегодня – искусствоведения. – Р. Г.) тогда еще рядовой сотрудник института Сергей Аверинцев в рамках политпросвещения читал в секторе балета и оперетты лекцию «Католицизм и протестантство» (ростки подпольного либерализма!). По окончании прозвучал вопрос: «Скажите, Сергей Сергеевич, а что реакционней? Католицизм или протестантизм?».
Новобранцы ФЭ, – коими, кроме меня с Ю. Поповым, были: логик М.М. Новоселов, «диаматчик» Э.Г. Юдин, испаноязычный знаток текущей философии в СССР С.Л. Воробьев, а позже, в качестве младшего редактора, филолог М.И. Андриевская, – влились на подходе к четвертому тому в ряды научно-редакционных «дедов». Как перед новоиспеченными навигаторами, перед нами расстилалась пучина от долготы, обозначаемой буквой «Н», до конца алфавитных пространств. А над нами, как Великий благодетель из замятинского романа «Мы», витал уже упомянутый Главный редактор член ЦК КПСС сталинский сокол Ф.В. Константинов, которого, бывало, умел обезвредить, симпатизирующий нам, странным упрямцам, наш непосредственный начальник А.Г. Спиркин.
Однако более ощутима была эскадрилья партноменклатурных истребителей – членов редколлегии ФЭ (см. титульный лист любого тома). Над каждым из нас были закреплены свои надсмотрщики из Parteigenossen, которых нужно было как-то обезвреживать. Одно из средств – организация громоздкого затратного по времени мероприятия – общественного обсуждения на издательском Научном Совете (см. оборот титула). Тут надо было решить загадку Василисы Премудрой (из русской народной сказки): разыскать такие фигуры, которые, с одной стороны, были бы официальными функционерами, весомыми для Совета, а с другой – еще не потерявшими какой-то кураж и способность сочувствовать сомнительному делу. Такие «промежуточные» кадры были на вес золота, при том что на полное «понимание» с их стороны рассчитывать не приходилось. На этапе пятого тома мы затеяли «эпохальное» мероприятие по снятию с дистанции унаследованной мною от предыдущего редактора мякинообразной статьи о Владимире Соловьёве. Званых и незваных на Совет собралась тьма гостей. Текст нами приговоренной статьи был роздан приглашенным заранее. Но… разве можно быть уверенным в том, что отчубучит тот или иной упрошенный явиться к нам визитер. Заслуженный диалектик, в прошлом пострадавший за гегельянские увлечения, Э.В. Ильенков чуть не потопил нас совсем, не просто отвергнув обсуждаемый вариант статьи о Соловьёве, но и заклеймив его самого – как повторявшего «зады шеллингианства». А когда критика спросили, хорошо ли он знаком с мыслителем, он категорично ответил, что не надо пить всю бочку вина, чтобы знать его вкус. С трудом удалось переломить ход дискуссии и вывести ее куда следует, т.е. принять резолюцию о создании новой статьи на месте данной.
И все-таки главным барьером на пути движения наших текстов, главной запрудой и самым мелким фильтром для них было, конечно, не ближайшее редакционное начальство и даже не синклит верховных жрецов идеологии, которые не всегда успевали за нами, хитрецами, уследить и устраивали разносы, когда было уже поздно, но – звено среднее, НКР, научно-контрольная редакция (которая именовалась у нас «КНР»), санпропускник, без проверки и подписи которого статья не считалась подготовленной для прохождения дальнейших инстанций. Часто текст попадал в безысходное, казалось, «колесо сансары». Поля статей, возвращавшихся с допросов, были иссечены кровавыми рубцами – жирными красно-коричневыми карандашами (эта правка называлась «коричневой чумой»). «Разграничение и конфликт “миров сущего и должного”? А есть такие миры? А что такое “автономные, безусловные ценности”? От чего “автономные”? “Сущий” и “действительный”, “должный” и “идеальный” – не идентичные понятия в марксистской философии» – вот дословные резолюции «КНР». Настоящее бедствие заключалось в том, что наш куратор, любила философствовать со своей жертвой как мыслящий, интеллигентный человек с другим мыслящим человеком. Это были истощающие словопрения, при одной мысли о которых (а они всегда «были при дверях») нападала цепенящая тоска, вы вспоминали Цинцинната Ц. из «Приглашения на казнь», которому предстояло протанцевать тур вальса со своим палачом. Продуктивнее, да и веселее было не вовлекаться в философские танцы, а войти в образ Швейка или кота Бегемота из тогдашнего бестселлера М. Булгакова («Мастер и Маргарита»). Но однажды, когда из «КНР» в редакцию вернулись сплошь исчирканные «Вехи» (для третьего издания БСЭ) с обвинительным вопросом на полях: «А где ленинская фраза об обливании ими (веховцами) социал-демократии помоями?» – чаша терпения переполнилась, и я устремилась за помощью к Л.С. Шаумяну, фактическому руководителю Научного Совета, потомку одного из 26 Бакинских комиссаров, но известному своей галантностью. Очевидно, мое отвращение к цензорам было настолько выразительно, а вопрос: «Неужели мы, в энциклопедии, не можем обойтись без помоев?» – столь укоризненным, что Лев Степанович широким вельможным жестом вопрос мой разрешил, жирным красным карандашом перечеркнув крест-накрест паутину вражеских заметок. Я поблагодарила его за скорую помощь «красного креста».