Из этого же портфеля, из которого ранним летом могли являться вдруг букетики ландышей, был вытащен впервые увиденный всеми нами сборник «Новый град» Г.П. Федотова. Из этого же тайника Д.Н. как-то достал истрепанную тетрадь, заполненную столбцами, и стал читать никому тогда (в годы торжества шестидесятников) не известное георгиеивановское:
Читал он совершенно поразительно: с грозными ударениями и отчаянною четкостью ритма, читал, как читает поэт свое, а не декламатор чужое. Вслед за вызывающей чеканкой первого с тоской и недоумением почти проборматывалось второе, теперь всем известное:
Стиль работы Д.Н. с редакцией был такой. Обычно, когда сроки кончались, он приходил с еще не оконченным текстом, даже иногда с наброском, но ничего вам не вручал, а вместо этого без предисловий заводил разговор о каком-нибудь камне преткновения, который встречался на его авторском пути. Оказывались мы достойными собеседниками или нет, мы были нужны для дальнейшего расследования как люди хотя бы сочувствующие взятому курсу. И вообще, выходя из своего кабинетного затворничества, Д. Н. должен был встречать каких-то лиц, коллег, которым дело мысли было бы тоже важнее всего. Иногда отсутствие Д.Н. становилось катастрофическим. Конечно же, пропал, забыл, увлекся букинистическими раритетами! Приходилось выезжать на пленэр, в Тайнинку, Рабочая, 16. Как подходило название станции и как не подходило имя этой улицы для расположившейся на ней двухэтажной ляликовской дачи, таинственной, темно-бурой, покрытой патиной… Д.Н. оказывался дома, в кабинете. Он встречал вас так, будто вас только и ждал. Обнаруживалось, что сидел он именно за энциклопедическим «уроком», но что-то надо было еще дописать, дорешить. И если дело было летом, мы выходили в сад, устраивались с бумагами где-нибудь на чурбаках и включались в процесс взаимной маевки, словесной эстафеты, где каждый по очереди пытался как можно более обострить углы обсуждаемого предмета. Д.Н. умел чувствовать прелесть всякой «проблематизации»; не будучи метафизиком по своим главным интересам, он легко воодушевлялся поисками предельных причин. Он был редчайшим исключением среди эрудитов (особенно историков), для которых привычка к работе с разнообразием эмпирических фактов плохо совмещается с исканием первоистоков и первосущностей. Да, он мгновенно резонировал и – воспользуемся незаконными ассоциациями, возникающими в русском языке, – размышлял над резонами, так сказать, «по требованию». Чужая мысль зажигала в нем собственную, вызывая фейерверк. Когда его впоследствии устроили в ИНИОН (Институт научной информации Академии наук) то, не успев переступить его порога, сразу же погрузился в исследование американского психоисторика Роберта Лифтона «Смерть в жизни: пережившие Хиросиму», страшно увлекся и, закончив реферат, сообщил, что Лифтону «до гениальности не хватало совсем немножко… я добавил». И в этих словах не было никакого самомнения, ибо Д.Н., заинтересованный только в сути дела, даже не сознавал их возможной нескромности, он простодушно доложил о том, что сделал все, что мог. В этом служении предмету и заключен секрет его текстов, которые, не будучи образными и, так сказать, художественно изощренными, остаются всегда захватывающими. Он сосредоточивался на интеллектуальной сути и при этом обладал завидной твердостью руки.
Творческая отзывчивость на импульс со стороны приводила к тому, что Д.Н. эксплуатировал всякий, кто этого хотел, – при одном, правда, условии, что в качестве конечного продукта эксплуатации «фирма» должна была принять то, что производил он по собственному разумению, без расчетов особо повлиять на идейный тонус ляликовского текста, приспособить его к курсу официоза. Д.Н. никогда не искал «заказчиков» и «рынков сбыта» своей продукции, да и, по-видимому, не производил ее без толчка извне. Он представлял собой не частый теперь национальный тип «сокровенного человека», «лежачего камня», мечтательно углубленного в свое. Этим своим, помимо давно вошедшего в его жизнь (очевидно, по жизненным же причинам) психоанализа, часто было размышление над каким-нибудь высоким анекдотом истории. Д.Н. очень любил такие анекдоты как эстет и коллекционер. Но мне кажется, что дорожил он подобным анекдотом, потому что тот свидетельствовал не только о разнообразии, богатстве и причудливости исторического бытия, но и – о таящихся тут неординарных возможностях уклонения от детерминизма. Между прочим, он увлекался эзотерикой и был чуток к чудесам, однако его невозможно было провести на мякине намеренной многозначительности. Однажды, уже в ИНИОНовском нашем бытии, на Якиманке, кем-то вслух зачитывался текст одного автора, пропагандировавшего эзотерическую восточную мудрость и упивавшегося неизреченностью коана «Как звучит хлопок одной ладони?» Стоявший тут же Д.Н., немного подумав, со сдержанной насмешкой ответил: «Как пощечина».