Были и другие отдушины в броне детерминизма, кроме экзотики и гнозиса. Между прочим, подобралась компания: помимо Дмитрия Николаевича в нее входил Андрей Борисович Дмитриев (называемый в издательстве «Андреем Великим»), великий магистр словарных указателей, включая и пространный «Предметно-именной указатель» к нашему пятитомнику. Он старался выискать все возможные сочетания философских понятий, и когда ему говорили, что, к примеру, выражение «абсолютизация истины» не стоит вносить в указательный список как логически сомнительное, А.Б. отвечал свое обычное: «Иначе пропадет». Так верил он в силу указателей. Третьим в компании оказывался Дмитрий Павлович Муравьев, серьезный литературовед и безработный филолог, пострадавший за мужественную защиту Синявского и Даниеля и нашедший пристанище среди авторов КЛЭ. В общем, два Димы и Дмитриев, образовавших некое бродячее мужское братство, рыцарский орден книги; оно же – и кофейное братство, даже более – союз гурманов, дегустаторов португальских вин (в то время появились доподлинные «порт-вейны», а по Москве раскинулась сеть кофейно-винных закутков и рюмочных). Теперь никого из них уже не встретишь ни на Арбате, ни на Кузнецком… Ушел круг этих людей, уникальным образом соединявших в себе новую умудренность с застенчивым, но истовым служением культуре. <…>
Как-то было справедливо отмечено, что сам замысел ФЭ обязан своим рождением антисталинской «оттепели». И действительно, для старого состава редакции эпохальность задачи состояла в «очищении» советской философии от «сталинского догматизма». Для нас же – в очищении от всей этой философии и от ее философов.
Мы варили два супа в одной кастрюле.
В чем же был наш прорыв? Конечно же, борьба шла за мысли, взгляды, подходы, факты (репрессий, в частности), за титулы, в конце концов. В связи с князьями Трубецкими приходилось доказывать, что княжеского титула посмертно никого не может лишить даже Генсек. Увы, «Mein Kampf» разгорался по любому поводу и требовал слез, хитростей, противоправных действий. Когда вышел пятый том, Аверинцев и сказал мне фразу, которая вынесена в заглавие этих воспоминаний.
Однако концентрацией всей борьбы, ее апогеем была битва за слова и за обертоны слов. Специфика тогдашней ситуации состояла в том, что все подлежало оценке в терминах оруэлловского новояза: если сборник «Вехи» – то «контрреволюционный», если западное общество – то «буржуазное», если религия – то «опиум для народа»; все глаголы тоже были расписаны. Мы прорывали блокаду. Вместо «контрреволюционный» мы ставили «антиреволюционный» (поймет ли, о чем речь, человек новейшей формации?), вместо «буржуазное» – «позднебуржуазное». Мы написали «революционное возбуждение», где требовался «революционный подъем» (и только однажды, в статью «Степун», проникла, за моей спиной, новоязовская фраза: «С враждебных позиций рассматривая сов. строй…», за которую не перестает быть стыдно).
Дело наше было аутсайдерским. Так или иначе, последние тома ФЭ – это тот парадоксальный случай, когда, вопреки знаменитой формуле нашего экс-премьера В.С. Черномырдина, задумывая энциклопедию, хотели как всегда, а получилось как лучше.
На старой площади, в идеологическом отделе ЦК, не знали, то ли наградить пятитомник Ленинской премией, то ли взамен издать контрэнциклопедию, а эту изымать. Рассказывали, что особенный гнев вызван был принципиальнейшей и пространнейшей статьей А.С. Аверинцева «Христианство» и, почему-то, небольшим и не существенным для Большой идеологии моим «Счастьем». В последнем случае раздражала романтическая приватность: «А где же марксистское понимание счастья?» (вечный вопрос). В общем, не было бы несчастья, да «Счастье» помогло. А ведь и вправду, существуя в ФЭ, мы могли убедиться в том, что «вся-то наша жизнь есть борьба», а следовательно, и счастье (прямо по Марксу) в борьбе. В случае с вызывающим теологическим корпусом статей, по-видимому, подмогло фантастическое награждение их автора, молодого ученого, премией Ленинского комсомола в 1968 году (разумеется, не за участие в энциклопедии). В итоге санкций все же не последовало.