Она засмеялась и отвечала:
– Мне не надо разрешения родителей. Я уже не так молода, мне девятнадцать лет. Но я был уверен, что ей не было девятнадцати, она точно прибавила себе года два. Но зачем?
– Садись, – сказал я – и скажи, как тебя зовут.
И она села, краснея, рядом со мной и сказала, что ее зовут Генриеттой.
Я спросил:
– У тебя есть возлюбленный, Генриетта, обнимал ли он когда-нибудь тебя?
– Да, – ответила она и засмеялась, смущенная.
– И сколько же раз?
Она молчала.
– Сколько раз? – переспросил я.
– Два раза, – тихо сказала она.
Я привлек ее к себе и спросил:
– Как он делал это? Вот так?
– Да, – прошептала она, вся дрожа.
Было уже четыре часа.
IX
У меня был разговор с Эдвардой.
– Скоро пойдет дождь, – сказал я.
– Который час? – спросила она.
Я посмотрел на солнце и ответил:
– Около пяти.
Она спросила:
– Вы это можете так точно видеть по солнцу?
– Да, – отвечал я – я могу это видеть по солнцу.
Молчание.
– Но когда вы не видите солнца, как тогда вы узнаете время?
– Тогда я ориентируюсь по другим вещам: по морскому приливу и отливу, по траве, которая ложится в определенное время, по пенью птиц, которое постоянно меняется; одни птицы начинают петь, когда другие умолкают. Иногда я узнаю время по цветам, которые закрываются к вечеру, по листве, которая бывает то светло-зеленой, то темно-зеленой, а кроме того, я просто это чувствую.
– Та-ак, – сказала она.
Я думал, что вот-вот пойдет дождь и, жалея Эдварду, не хотел дольше задерживать ее на дороге; я взялся за фуражку. Вдруг она остановила меня еще одним вопросом, и я остался.
Она покраснела и спросила меня, зачем собственно я здесь жил, зачем ходил на охоту, зачем то, зачем это. Я ответил ей, что охотился только для того, чтобы добыть себе необходимое для пропитания. Да, я стрелял, но не для того, чтобы убивать, я стрелял для того, чтобы жить. На день мне достаточно одного тетерева, а потому я не убивал двух, а подстреливал другого на следующий день. Зачем мне было убивать нескольких? Я жил в лесу, я был сын леса; когда был запрет на охоту, я начинал ловить рыбу и жил рыбой. Я люблю лес и уединение. Мне нравится здесь.
Когда я спросил ее, понятно ли ей это, она ответила – да.
Я продолжал говорить, так как ее глаза были устремлены на меня.
– Если бы только вы увидели то, что здесь вижу я, – продолжал я. – Зимой идешь и видишь на снегу след куропатки. Вдруг он пропадает, это значит птица поднялась. Но я могу видеть, в каком направлении полетела дичь, и в скором времени я ее нахожу. Всегда найдется что-нибудь интересное. Осенью часто приходится наблюдать падающие звезды. А что, думаю я тогда в своем одиночестве, уж не мир ли это какой содрогнулся и разлетелся вдребезги прямо перед моими глазами? И мне, мне удалось увидеть самый настоящий звездный дождь!
– Да, да, я вас понимаю.
– Та-ак. А иногда смотришь на траву, и трава, может быть, тоже смотрит на тебя, кто знает? Я смотрю на какую-нибудь отдельную травинку; она, может, немного дрожит, и мне кажется, что это что-нибудь да значит; я думаю про себя: а вот стоит травинка и дрожит! Интересно почему? Смотришь на сосну, и там найдется, может, какая-нибудь ветка, которая заставить тебя также и о ней немного подумать. А иногда встречаешь в горах и людей, случается.
Я посмотрел на нее, она стояла, сгорбившись, и слушала меня. Я не узнавал ее. Она до такой степени сосредоточилась, что забыла обо всем; ее лицо приняло глупое выражение, рот открылся, губа отвисла.
– Да-а, – сказала она и выпрямилась.
Начал накрапывать дождь.
– Дождь, – сказал я.
– Да, смотрите-ка, дождь, – сказала она и тотчас же пошла прочь.
Я не стал провожать ее, она пошла своей дорогой, я поспешил к хижине. Прошло несколько минут, начался сильный дождь. Вдруг я услышал, что за мной кто-то бежит. Я остановился и увидел Эдварду. Она покраснела от напряжения и улыбалась.
– Я и забыла об этом, – говорила она, запыхавшись – об этой прогулке на место сушки рыбы. Доктор приезжает завтра, вы будете свободны?
– Завтра? Хорошо. Договорились.
– Я и забыла об этом, – еще раз повторила она и улыбнулась.
Когда она пошла, я обратил внимание на ее тонкие красивые ноги. Башмаки у нее были стоптаны.
Х
Я хорошо помню еще один день. То был день, когда для меня наступило лето. Солнце начало уже светить по ночам и высушивало мокрую землю к утру; после последнего дождя воздух стал мягким и свежим.
День склонялся к вечеру, когда я явился на пристань. Вода была совершенно спокойна; смех и болтовня доносились до нас с острова, где мужчины и девушки работали над рыбой. Веселый был это вечер. А разве, правда, не веселый был это вечер? У нас с собой были корзины с едой и вином; у нас собралась большая компания, разместившаяся в двух лодках. Тут были дочери приходского фогта и врача, две гувернантки, дамы из церковного двора; я никогда не видел их раньше, однако, они отнеслись ко мне так радушно, как будто мы знали друг друга давным-давно. Я сделал несколько промахов, я отвык от светских манер и часто говорил: «ты» молодым дамам; но за это на меня не сердились, это мне прощали. Пару раз я сказал: «милая» или «моя милая», но мне извинили также и это и сделали вид, как будто я этого и не говорил.