— Не знаю, — ответил я. — Раньше внутри был ад. Теперь там пусто. Пустота лучше ада?
— Не знаю, — эхом отозвалась Алиса. — Я в аду не была.
— А я был. — Матвей поднял голову от книжки (он читал какую-то военную хронику). — Ад — это когда больно. Пустота — это когда уже ничего не болит. Это рай.
— Тогда почему ты отказался от уколов? — спросил я.
Он долго молчал.
— Потому что в раю нет пацанов. А я без них не могу.
Ночью мне приснился сон.
Впервые за полгода мне что-то приснилось.
Я шел по белому полю. Бескрайнему, белому, пустому. Ни деревьев, ни домов, ни людей. Только белый снег до горизонта. И я один.
Я шел и шел. Ничего не искал. Просто шел.
Потом вдалеке появилась точка. Черная. Маленькая.
Я пошел быстрее. Точка росла. Стала пятном. Пятно стало фигурой.
Это была Катя. Она стояла ко мне спиной.
Я подошел. Протянул руку. Хотел дотронуться до плеча.
Она обернулась.
У нее не было лица.
Гладкая кожа там, где должны быть глаза, нос, губы.
Я закричал.
Проснулся в холодном поту. Сердце колотилось.
В палате было темно. Матвей сопел. Тихий молчал. Алиса курила в форточку.
— Приснилось что-то? — спросила она шепотом.
— Да.
— Страшное?
— Нет, — подумав, ответил я. — Странное.
Я посмотрел на свои руки. Они дрожали.
Странно. Лекарство должно было убрать страхи. А принесло новые.
Глава 6. Перемены
Неделя уколов превратила отделение в филиал рая на земле.
Алиса перестала рисовать пожары. Ее новые рисунки были правильными, аккуратными, скучными. Домики, цветочки, солнышко. Она показывала их на групповой терапии, и психолог хвалила: «Прогресс, Алиса, замечательный прогресс».
Но я помнил ее сгоревшие леса. И понимал, что вместе с пожаром погасло что-то живое.
Матвей перестал мерить шагами комнату. Он сидел на кровати и смотрел телевизор. Передачи про рыбалку, кулинарные шоу. Раньше он их ненавидел. Теперь ему было все равно.
— Как сны? — спросил я однажды.
— Нет снов, — ответил он равнодушно. — Сплю как убитый.
— Пацаны не снятся?
— Не.
— Ты рад?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Наверное.
Тихий перестал смотреть в стену. Он вообще перестал смотреть. Лежал на кровати, глядя в потолок, и улыбался. Тонкой, блаженной улыбкой.
— Алексей, — позвал я. — Вы как?
— Хорошо, — ответил он. — Очень хорошо. Тихо.
Я понял, что он тоже на препарате. Просто его доза была другой. Финальной.
Я чувствовал себя странно.
С одной стороны, боль ушла. Я больше не думал о смерти. Я мог есть, спать, разговаривать, не прилагая усилий. Я даже начал улыбаться медсестрам.
С другой стороны, я перестал что-то чувствовать. Настоящее.
Ко мне приходили родители. Мать плакала, говорила, что я похудел. Раньше меня разрывало от вины при виде ее слез. Сейчас я смотрел спокойно и думал: «Интересно, почему она плачет? У меня же все хорошо».
Отец спросил про Катю.
— Не знаю, — ответил я. — Наверное, живет.
— Ты не скучаешь?
Я задумался. Скучаю? Что значит скучать? Я помнил, что была женщина. Помнил факты: познакомились там-то, поженились тогда-то, разошлись тогда-то. Но эмоций не было. Ни тепла, ни горечи, ни тоски.
— Нет, — честно ответил я. — Не скучаю.
Мать переглянулась с отцом. В ее глазах мелькнул страх.
— Саша, — сказала она тихо. — Ты какой-то... другой.
— Мне здесь помогают, мама.
Она покачала головой, но ничего не сказала.
Вечером того же дня я застал Алису в подсобке. Она рылась в старых журналах.
— Что ищешь?
— Свои рисунки, — ответила она. — Те, старые. Я хотела посмотреть, а их нет. Выкинули, наверное.
— Зачем они тебе?
Она посмотрела на меня своими выцветшими глазами. В них что-то мелькнуло. Искра? Или показалось?
— Я хочу вспомнить, каково это — гореть.
Глава 7. Бунт
Интерн Дмитрий появился в отделении на второй неделе.
Молодой, лохматый, с вечно растерянным видом. Он ходил за профессором хвостиком, записывал что-то в блокнот, задавал вопросы. Пациенты его не боялись. Он был свой.
Я поймал его в коридоре, когда он шел из ординаторской.
— Дмитрий, можно вопрос?
— Конечно. — Он остановился. — Что случилось?
— Препарат, который мне колют. Он действительно лечит?
Он замялся.
— С медицинской точки зрения — да. Ремиссия у ста процентов пациентов. Рекордный показатель.