Я попытался что-то сказать, но горло было пересохшим и не слушалось. Только хриплый выдох вырвался наружу.
— Молчишь? Правильно. Здесь надо молчать и слушать. Смотреть в стену и дышать тише. Любой звук, любой взгляд — это повод. Ты понял меня? — она повернула ко мне голову, и в её глазах, огромных и тёмных на исхудавшем лице, плескалась не детская усталость и застарелый страх. — Они ищут повод. Всегда ищут.
— Но… эту девочку… — мне наконец удалось выдавить из себя хриплый шёпот. — Они же её…
— Убьют? — Лика закончила за меня без всякой дрожи в голосе, лишь с горькой усмешкой. — Нет. Отведут в лазарет. Подлечат. Потом будут колоть чем-то новым и смотреть, что будет. Она уже слабая, долго не протянет. А ты, если будешь высовываться, отправишься туда же, но сразу на второй этап. Понял?
В её словах была чудовищная, обезоруживающая прямота. Я молча кивнул, сглотнув ком в горле.
— Почему… почему ты мне помогла? — прошептал я.
Лика отвела взгляд, снова уткнувшись в стену.
— Потому что новички всегда самые дурацкие. Месяц назад вот один тоже рыцарём захотел стать. Его в первую же ночь унесли. Больше не видели. Мне надоело на это смотреть. — она помолчала, а потом добавила уже тише, будто про себя: — И ты на того парня похож. Так же глупо смотришь.
Где-то над нами прозвучал второй, менее громкий гудок. Лика вздрогнула и выпрямилась.
— Обед. Идём. Быстро и тихо.
Она толкнула меня в бок, указывая в сторону коек. Дети у стен, словно по невидимой команде, разом развернулись и молча, как тени, потянулись к своим постелям. Ни шёпота, ни взглядов. Только приглушённый шаркающий шаг босых ног по холодному бетону.
Я послушно подошёл к своей койке и начал её заправлять, как и все остальные. Руки сами выполняли заученные движения: резкий взмах, чтобы расправить грубую простыню, удар ребром ладони по тонкой подушке, чёткие углы одеяла. Но разум был пуст и онемел, в нём отдавалось лишь эхо того душераздирающего воя и шелестящий звук волочения тела по бетону.
Из угла глаза я видел, как Лика, закончив со своей койкой, быстрым, незаметным движением руки что-то подложила под изголовье соседней постели — той самой, с которой только что утащили девочку. Какой-то маленький, тёмный предмет. Она даже не посмотрела в ту сторону, её лицо ничего не выражало.
К моей койке бесшумно подошли двое. Те самые старшие, что помогали младшим. При ближайшем рассмотрении они выглядели пугающе. Их тела были измождены до предела, кожа желтовато-серая, натянутая на выступающие кости. Глубокие морщины прорезали лица, будто они прожили не пятнадцать—шестнадцать лет, а все пятьдесят. Впалые щёки, огромные сине-фиолетовые мешки под глазами. Головы — совершенно лысые, без единого волоска. Когда один из них заговорил, его беззубый рот работал странно, причмокивая и шевелясь.
— Слышь, парень, — послышался сиплый, шипящий звук, будто воздух выходил сквозь пустые дёсны. Говоривший приложил ладонь к своей груди. — Я — Дима. А это — Пашка. — Он кивнул на своего молчаливого товарища, того, что был чуть выше и ещё худее, с длинными костлявыми руками. — Ты, парень, крепкий. Может, и смышлёный. Это хорошо. Но запомни главное: не создавай проблем. Ни себе, ни другим. Здесь всё по правилам. Чётко.
Он помолчал, изучая моё лицо своими запавшими, но невероятно живыми глазами.
— Будешь их блюсти — и у тебя, и у твоей семьи всё будет нормально.
«Семьи?» — мелькнуло у меня в голове. У меня не было здесь никого.
Дима, словно прочитав мои мысли, обвёл рукой всё помещение, полное беззвучно двигающихся детей.
— Да, кстати. Вот они. И мы. И каждый, кто здесь находится, — теперь это твоя семья. Единственная, какая есть. — Он снова причмокнул, и в его взгляде промелькнуло что-то тяжёлое, усталое. — Каждый, кто проходит все процедуры, выходит на волю. Вот нам с Пашкой… — Он положил костлявую руку на плечо товарища, и тот молча кивнул. — …осталась всего одна. Последняя. И мы отсюда свалим. И тогда вся ответственность свалится на тебя.
Я хотел было возразить, что я не самый старший и не самый сильный, но Дима остановил меня жестом.
— И не потому, что ты старший, — он ткнул своим высохшим пальцем мне в грудь. — А потому что по глазам вижу — душа у тебя не гнилая. Добрая. А это тут дорогого стоит.
На его измождённом лице вдруг появилось подобие улыбки. Беззубой, странной, но искренней.
Я выпрямился во весь рост, стараясь не смотреть на его пугающую внешность, а видеть только эти усталые, но твёрдые глаза.