— Сиди смирно. И доедай. Пока не закончится обеденное время, — произнес первый охранник и отошел, как ни в чем не бывало.
Мальчик, рыдая уже беззвучно, крупными слезами катившимися прямо в миску, стал снова заставлять себя есть, его маленькие руки дрожали.
Я перевел взгляд на свою миску. Аппетит пропал окончательно. Но я сжал пальцами ложку и снова начал есть. Холодная, противная жижа теперь казалась самым малым из зол.
Лика смотрела на меня поверх своей миски. В ее огромных глазах не было ни сострадания, ни страха. Лишь холодная, отточенная выживаемость. Предупреждение.
Я доел все. До последней крошки хлеба, которую слизнул с пальца. Миска была чистой, будто ее только что поставили.
Прогремел второй гудок. Обед закончился. Мы так же молча и организованно, под присмотром охранников, потянулись обратно. Миски остались на столах — их заберут позже.
По дороге я увидел того мальчика. Он по-прежнему сидел за столом, согнувшись под свинцовой мантией. Его плечи судорожно вздрагивали. Он даже не смотрел на нас. Он просто ждал. Охранник стоял рядом и смотрел на часы.
Дверь в наш цех с шипением закрылась за последним из детей. Гулкий щелчок замка прозвучал как приговор.
Дети молча разошлись по своим койкам, некоторые — просто сели на краешек, уставившись в пол. Никто не разговаривал. Никто не смотрел по сторонам. Пережитый ужас висел в воздухе густым, липким облаком.
Ко мне подошли Дима и Пашка.
— Видел? — сипел Дима. Его беззубый рот кривился. — Вот и правила. Не нравится еда — получи свинец. Заболел — получи свинец. Заплакал — получи свинец. Сиди и молчи. Молчи всегда.
Пашка молча кивнул, его костлявое лицо было абсолютно бесстрастным.
— А что… что с ним будет теперь? — тихо спросил я.
— До отбоя простоит. Если не упадет. Если упадет — получит за беспокойство. И пойдет на корм крысам в подвал, — безжалостно бросил Дима. — А может, и выживет. Крепкий пацан.
Он хлопнул меня по плечу своей легкой, костлявой рукой.
— Запомни урок. И готовься. Скоро вечерний осмотр. Самый строгий.
Они отошли, оставив меня наедине с леденящей душу реальностью этого места. Готовься. Но к чему? Что может быть хуже увиденного?
Ответ пришел через несколько часов, с очередным ревом сирены. Но на этот раз все было иначе. Дверь не просто открылась. В проеме, освещенный мерцающим светом ламп, стоял Человек в белом халате. А за его спиной двое охранников.
Влажный, холодный ужас, гораздо более страшный, чем грубая сила охранников, медленно пополз по цеху, сжимая горло.
Взгляд Человека в белом медленно скользнул по рядам коек, выискивая. Он остановился на мне.
И его тонкие губы тронула чуть заметная, скучающая улыбка. Он медленно подошёл ко мне.
— Ты здесь первый день, а уже все правила усвоил. — Голос Человека в белом был ровным, безразличным. Он обвел взглядом нашу группу, и его глаза на мгновение задержались на Диме и Паше. — Старшие ввели тебя в курс дела?
Я молча кивнул, не отводя взгляда от пятна на полу. Смотреть ему в глаза было выше моих сил.
— Ну и отлично. — Он медленно поднялся. — Ведь у них сегодня последний день. Поздравляю вас, — он бросил это как в сторону, даже не глядя на парней. — Собирайте вещи. И за мной.
По изможденным, морщинистым лицам Димы и Палки не потекли слезы. Они просто замерли, а в их глубоко запавших глазах вспыхнула странная смесь — невыразимая надежда и животный, застарелый страх. Они молча, с вымуштрованной точностью, свернули свои жалкие тюфяки и встали по стойке «смирно», вытянувшись в неестественно прямую линию.
— Ну что, пора. — Улыбка доктора была короткой и холодной, как лезвие. Он развернулся и двинулся к выходу, не оглядываясь. Охранники жестом подтолкнули парней следовать за ним.
Дима шел последним. На пороге он на миг задержался, обернулся. Его взгляд, полный немого предупреждения и какой-то невысказанной тоски, метнулся в сторону своей койки, буквально на долю секунды впился в меня, а затем он исчез в коридоре.
Дверь с грохотом захлопнулась.
Ближе чем я думал
Темнота. Вечная, липкая темнота, которая давит на веки даже тогда, когда их открываешь.
Прошло много времени. Месяц, два… А может, и три. Счет времени я потерял давным-давно — здесь нет ни окон, ни смены дня и ночи, только тусклый свет ламп под потолком, которые жужжат, как умирающие мухи.
Так вот, прошло много времени с того момента, как Дима и Паша покинули «колонию». По-другому я назвать это место не могу. Тех знакомых лиц, которых я видел, когда меня только подселили сюда, почти не осталось. Лишь изредка приводили новых. Их тихий плач в первую ночь, запах страха и дешевого бинта. Тех ребят что были тут изначально не отправляли домой. В основном болезнь поедала их изнутри, превращая живых людей в тени. А некоторые не выдерживали вакцины и помирали в диких муках — с хрипом, выгибаясь на железных койках, пока санитары в перчатках равнодушно курили в коридоре.