Каждый день был как в тех фильмах, где человек застревает в одной временной петле: «День Сурка», «Исходный код». Одно и то же: скрежет открываемой двери, запах спирта и холод металла на запястьях. Каждый день нас подвергали пыткам, хотя и говорили, что это «во благо» — нам и нашим родственникам. И что скоро мы покинем это место. Я уже давным-давно не чувствовал ничего. Ни надежды, ни злобы. Только глухую усталость, которая поселилась где-то в костях.
Но знаешь, единственное, что еще радовало меня в этом сером, спертом мире — это маленький, но все же яркий лучик. Лика. Та самая исхудавшая девчонка с редкими русыми волосами, которые вечно выбивались из тощего пучка. У нее были слишком большие глаза для ее лица, и она никогда не жаловалась. Какой бы тяжелый день ни был — даже когда после уколов сворачивало пальцы на ногах, — она всегда радовала своим присутствием. Просто садилась рядом, молча, и этот холодный бетонный пол переставал казаться таким ледяным.
В одну из ночей, во время отбоя, я долго не мог уснуть. Тело ломило после очередного укола, а в голове пульсировала тягучая, мутная боль. Я просто лежал на спине и глазел во мрак, который уже давно перестал быть просто темнотой — он стал плотным, живым, почти осязаемым. И тут — сквозь вату в ушах — донёсся странный звук.
Я замер.
Звук шёл из вентиляционного отверстия, зарешеченного толстой, холодной арматурой. Раньше я его не замечал. Или оно появилось только сейчас? Я прислушался. Кто-то или что-то неистово носилось там, в железных недрах, издавая звуки, неестественные для живого существа. Не рык, не крик, не хрип. Что-то среднее между мокрым кашлем и скрежетом ржавых шестерёнок.
Вдруг — глухой, тяжёлый удар по потолку.
Моё сердце пропустило удар. С потолка посыпалась мелкая, сухая штукатурка, смешанная с известковой пылью. Она легла мне на лицо, на губы, на веки. Я сглотнул колкий комок.
Я аккуратно, стараясь не скрипнуть пружинами, слез с койки. Босые ступни коснулись ледяного бетона. Привстав на носки, вытянув шею, я едва дотянулся до вентиляции — кончиками пальцев, дрожащих от напряжения.
И тут я услышал голос.
Он доносился оттуда, из чёрной глубины, искажённый металлом, но я узнал его сразу — этот сытый, спокойный, вкрадчивый тембр. Голос того самого доктора. «Главы», как мы прозвали его между собой.
— Что же ты, Дима… — медленно, почти с сожалением произнёс он. — Я ставил на тебя надежды. Думал, ты всё же переболеешь этой дрянью. И мы сможем тебя исследовать. Для создания вакцины.
Я беззвучно шевельнул губами, повторяя имя. Того самого Димы, который покинул колонию несколько месяцев назад. «Покинул»… Как же наивно это звучало теперь.
— Дима? — едва слышно проговорил я в пустоту.
Сверху, прямо над потолком моей камеры, послышался тяжёлый лязг цепей. А следом — снова глухой удар. И ещё один. Будто кто-то огромный, потерявший человеческий облик, бился головой о бетон с другой стороны.
— Ты подавал большие надежды, — продолжал доктор, и в его голосе мне почудилась даже не злоба, а обида коллекционера, потерявшего редкий экспонат. — Не то что твой друг Паша. Тот сразу скончался.
У меня перехватило дыхание. Паша мёртв. Дима — там, наверху. Не живой и не мёртвый. Что-то, что раньше было Димой.
Потолок начал сыпать штукатуркой, как грязный, колючий снег. Глухие удары не прекращались. Я стоял под этим серым дождём, задрав голову, и вдруг всей кожей, всем нутром ощутил тяжесть того, что находилось надо мной. Силу. Отчаяние. Голод. Неужели это был Дима?
Я так и стоял, прижавшись ухом к холодной вентиляции, когда внезапно грянул выстрел.
Он разнёсся по железным стенкам, многократно усилился, превратился в визг, ударил по перепонкам, и меня словно кто-то толкнул в висок. Я не заметил, как потерял равновесие и навернулся на пол. Больно приложился локтем, потом затылком. Валяясь на бетоне, держась за горящее ухо, я кривился от рези в голове. В ушах стоял сплошной белый шум, как после разрыва петарды в банке.
И тут я вспомнил.
В этом месте шуметь нельзя. Ни в коем случае. Иначе — тяжёлые последствия. Я это знал. Мы все это знали. Каждый, кого уводили после шума, не возвращался.
В тот же миг ко мне с соседней койки метнулась Лика. Её худые, ломкие пальцы вцепились мне в плечо, пытаясь поднять. Я почувствовал запах её волос — единственный живой запах в этой камере.