Но одно я знал точно:
С сегодняшнего дня мы начинаем думать о побеге.
Спустя долгих блужданий по коридорам — мимо бесконечных ржавых труб, мимо дверей с заклёпками, за которыми иногда доносился скулёж, — мы наконец упёрлись в тупик. Здесь была всего одна дверь, обитая мятой жестью, и вдоль стен — узкие деревянные скамейки, покрытые тёмными разводами.
— У вас час на помывку, — проронил охранник, щёлкнул замком и достал из закрытого шкафчика коробку. Поставил её на скамейку. Внутри вперемешку лежали пластиковые флаконы — дешёвые, мятно-зелёные, с облупившимися этикетками. Шампуни.
У всех загорелись глаза.
Загорелись по-настоящему — так, как будто перед нами высыпали не флаконы, а золотые слитки. Все бросились к коробке, расхватали шампуни, скинули одежду прямо на холодный кафель и побежали в душевую. Я услышал, как заскрипели вентили, как с шипением ударила вода.
Казалось бы, что такого в этом душе? Обычная вода, обычное мыло. Но когда ты не моешься месяцами — когда грязь въедается под ногти, в складки кожи, в волосы, превращая их в сосульки, — ты начинаешь ценить то, что потерял. Каждая капля становится роскошью. Каждый вздох над паром — почти счастьем.
Я взял шампунь из коробки — на ощупь бутылёк оказался липким, будто его кто-то уже открывал. Скинул с себя одежду: рубаха отлетела в сторону, штаны тяжело шлёпнулись на пол, пропитанные потом и временем. И направился следом за всеми.
Душевая оказалась невообразимо огромной. Я, наверное, на сто человек. Высокий потолок терялся в полумраке, плитка на стенах была выложена мелким, больничным кафелем — бледно-голубым, с трещинами и чёрными пятнами плесени по углам. Вдоль стен тянулись ржавые трубы, из которых капало даже тогда, когда краны были закрыты. Но главное — здесь пахло влагой. Живой, настоящей влагой, а не застоявшимся потом и мочой.
Я выбрал угловую лейку. Дальнюю. Там, где никого нет. Открутил вентиль — сначала с противным скрипом, потом легче. Вода хлынула не сразу, сначала зашипела, выплюнула облако ржавой жижи, и только через несколько секунд полилась чистая, прозрачная.
Идеально тёплая.
Я закрыл глаза и просто стоял под ней, чувствуя, как струи бьют в макушку, по плечам, по спине. Как отмокает многодневная корка грязи. Как кожа начинает дышать.
Стоя под душем, я наконец обратил внимание на этикетку шампуня. Мятно-зелёный флакон, потёртый, с закруглёнными углами. «L’Oréal Kids» — и улыбающийся львёнок на наклейке. А снизу, мелким шрифтом: срок годности — август 2010 года.
Я усмехнулся про себя. Столько лет просрочки. Но всё равно я был рад и этому. Я выдавил густую, неестественно зелёную каплю на ладонь, растёр — запахло искусственными яблоками и чем-то химическим, детским, почти невинным. Так пахнут старые игрушки на забытых чердаках.
Я принялся вымачивать остатки своих волос — жёстких, спутанных, длиной почти до плеч. Мылил голову дважды, потом в третий раз, просто чтобы чувствовать, как скользят пальцы по чистой коже. Потом принялся за тело — интимные места, подмышки, локти, колени. Всё, до чего можно дотянуться.
И в какой-то момент краем глаза я заметил Лику.
Она мылась рядом, через одну лейку от меня. Стояла ко мне боком, чуть пригнув голову, и намыливала своё тело медленно, очень аккуратно — не так, как мы все, которые тёрли себя как попало, лишь бы смыть грязь. Нет. Лика не спешила. Она уделяла каждому кусочку кожи отдельное внимание. Сначала шея. Потом плечи. Потом — длинными, тонкими пальцами — грудь, живот, бёдра. Каждое движение было плавным, почти сонным.
Её обнажённое тело привлекало меня. Не пошло — нет. Как-то иначе. Как свет привлекает мотылька. Для исхудавшей, измождённой девушки, у которой рёбра проступали сквозь кожу, её грудь была достаточно пышной — мягкой, живой, с розоватыми сосками, которые съёжились от воды. А бёдра, по которым стекали тоненькие струйки, смешиваясь с мыльной пеной, манили меня, как заколдованного.
Я не заметил, как перестал мылиться.
Не заметил, как сделал шаг в её сторону. Потом ещё один.
Сам не понимая, что делаю, я приблизился к ней почти вплотную. Между нами оставалось не больше ладони. Я дышал ей в затылок — в ту самую ложбинку, где заканчиваются волосы и начинается шея, и чувствовал запах её кожи. Под шампунем, под старой водой, под казённым мылом — пахло чем-то своим. Тёплым. Живым.
Она медленно приостановилась намыливаться.
Так же медленно, не делая резких движений, развернулась ко мне лицом.
Наши носы соприкоснулись.
Я не отступил. Она — тоже. Мы просто стояли так, смотрим друг другу в глаза. Серая вода стекала по нашим лицам, смешиваясь с каплями на ресницах. Её глаза — бледно-голубые, почти прозрачные — не моргали. В них не было страха. Не было стыда. Было что-то другое. Что-то, чему я не мог найти названия.