Как же я хотел поцеловать её.
Я начал медленно сближаться — сантиметр за сантиметром, чувствуя её дыхание на своих губах. Ещё чуть-чуть. Ещё…
И вдруг — неподалёку от нас раздался шлепок. Громкий, мокрый. Чей-то вскрик.
Маленький мальчик — тот самый, которого доктор назвал «юнцом», — поскользнулся на мокром кафеле и рухнул на бок. Ударился локтем, потом затылком. И зашёлся в плаче — тонком, испуганном, по-детски беспомощном.
Мы с Ликой резко отпрянули друг от друга.
Я ринулся в его сторону, чуть сам не поскользнувшись на мыльной плитке. Присел на корточки, взял его за плечи — худющие, ломкие, как птичьи крылья.
— Ты чего спешишь, малой? — спросил я, стараясь улыбнуться. Голос прозвучал хрипло, но мягко.
— Да я уже… я уже помылся, — всхлипывая, ответил мальчик, вытирая нос тыльной стороной ладони. — Хотел выйти в коридор…
— Как — уже помылся? Так быстро? — Я нахмурился, разглядывая его. Шея грязная. За ушами — тёмные разводы. — А ну-ка, покажи. Это что за пятно?
Я выхватил у него из рук шампунь — тот самый, мятно-зелёный, — выдавил на ладонь и начал намыливать ему шею. Жёстко, но бережно. Пальцами растирая грязь, которая отмокала и скатывалась серыми комочками.
— Так-то лучше, — сказал я, почувствовав, как он перестал дрожать.
Мальчик шмыгнул носом и слабо улыбнулся.
А в этот момент мимо меня прошла Лика.
Она выходила из душа — быстро, не глядя по сторонам, — и направилась в коридор. Мокрая, с прилипшими к вискам редкими русыми волосами. Я проводил её взглядом. Не удержался.
И простите уж меня за откровенность, но её пятая точка, мокрая, блестящая в тусклом свете ламп, покачивалась из стороны в сторону при каждом шаге. Великолепно. Плавно. Так, как будто даже в этом аду её тело помнило, что такое быть живым.
Я помотал головой, отгоняя наваждение.
— Пошли, малой, — сказал я, поднимая мальчика на ноги. — Вытираться надо.
А в груди всё ещё пульсировало то, что осталось от того неслучившегося поцелуя. Тёплое. Горькое. Ненужное.
Когда все помылись и вышли в коридор, то обнаружили, что наших роб нет. Ни на скамейках, ни на полу — только мокрые следы босых ног на бетоне.
— Неужели мы теперь будем ходить в чём мать родила? — задумался я вслух, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
Но через две минуты из-за угла коридора показалась женщина-охранник. Коренастая, с тяжёлой челюстью и равнодушными глазами. В руках она тащила большой мешок из плотной ткани, который волочился по полу с глухим шорохом. Она кинула его на плитку, поднялось облачко пыли.
— Разбирайте, — бросила она и отошла к стене, скрестив руки на груди.
Я подошёл первым. Развязал горловину мешка, заглянул внутрь. Там лежала новая роба. Ну как новая — такая же старая, как шампунь. Серая, мешковатая, с потёртыми манжетами и пятнами, которые не выводились даже после сотни стирок. Но она не пахла тем, чем пахла старая роба. А это уже было счастьем.
Я достал один комплект, потом второй. Начал раздавать — детям сначала, потом остальным. Прикидывал на глаз размеры: кому-то шло в обтяжку, кому-то висело как парус. Но никто не жаловался.
И вот снова ко мне подошла Лика. Худощавая, мокрая после душа, с волосами, которые ещё не просохли и лежали редкими прядями на плечах. Она была прекрасна — той странной, болезненной красотой, которая расцветает только в темноте и лишениях. И я снова остолбенел, пялясь на её обнажённую грудь. Капли воды всё ещё блестели на бледной коже, соски слегка затвердели от прохлады коридора.
Она увидела мой взгляд. Звериный. Жадный. Тот, которым смотрят не на человека, а на воду в пустыне. Её лицо дрогнуло — не от страха, скорее от неловкости. Она прикрыла грудь рукой, а второй быстро схватила робу из моих пальцев. И плавно, бесшумно, как тень, ускользнула в толпу одеваться.
Я остался стоять с пустыми руками, чувствуя, как горят щёки.
---
Мы все оделись. Нас отвели в столовую — длинное помещение с низким потолком и длинными столами, за которые мы садились как заключённые: спина к стене, лицо к двери.
Каждый ел с таким аппетитом, будто перед ним был праздничный ужин. Даже учитывая, что это была мерзость. Серая каша с комками, жидкий суп с плавающими в нём хрящиками, кусок хлеба, который ломался, а не резался. Но после горячего душа всегда хочется есть. Тело требовало тепла, и еда давала его — хотя бы иллюзию.
Я сидел за столом, ворочал ложкой в этом месиве и не мог отвести взгляд от Лики. Она сидела через два стола от меня, спиной к стене, и косилась в мою сторону. Встречалась со мной взглядом — и тут же отводила глаза. Щеки её розовели даже в этом тусклом, больничном свете.