Потом она отпустила. На секунду — и я услышал, как зашелестела ткань. Лика сняла с себя верх робы. Обнажила грудь.
Я открыл глаза.
В темноте я не мог разглядеть деталей — только очертания. Её плечи. Тонкую шею. Мягкие полукружия груди, которые чуть колыхались от дыхания. Серебристая полоска лунного света, пробивавшаяся из-под двери, скользила по её ключицам.
Я тихо приподнялся на локтях. Потянулся к ней. Нашёл губами её сосок — твёрдый, прохладный, живой. Обхватил его, осторожно, боясь сделать больно. А потом чуть прикусил — и почувствовал, как она вздрогнула. Выдохнула мне в макушку — горячо, прерывисто.
Её пальцы запутались в моих волосах. Чистых.
— Не останавливайся, — прошептала она так тихо, что я скорее угадал, чем услышал.
И я не останавливался.
Я тихо положил её на своё место. На новый матрас, который пах казённым стиральным порошком и чем-то чужим, безликим. Она не сопротивлялась — наоборот, её пальцы скользнули по моим плечам, задержались на лопатках, словно проверяя, настоящий ли я.
А сам я очутился сверху.
В темноте я двигался наощупь — как слепой, как тот, кто учится заново чувствовать кончиками пальцев. Стянул с неё штаны — ткань робы была грубой, сухой, она зашуршала по её бёдрам, и этот звук показался мне оглушительным. Я замер. Прислушался. Где-то далеко за стеной бубнила вентиляция. Охранник не кашлянул. Дверь не скрипнула.
Эйфория затягивала нас в глубокое озеро ощущений. Тёмное, тёплое, без дна. Я забыл, где мы. Забыл про напильник под матрасом, про доктора, про Диму.Осталась только она — её дыхание, её запах, её кожа под моими ладонями.
Я медленно вошёл в неё.
Она была горячей — неожиданно, пугающе горячей. Как печка в промёрзшем доме. Я почувствовал, как её тело на секунду напряглось, выгнулось, а потом расслабилось — доверчиво, беззащитно. Её пальцы впились мне в спину, не больно, а скорее отчаянно — как будто она боялась, что я исчезну, растворюсь в темноте.
И тут же я закрыл ей рот ладонью.
Не грубо. Осторожно — широкой, шершавой ладонью, прикрыв и губы, и нос, оставив только глаза. Её дыхание защекотало мою кожу — влажное, частое. Она не пыталась отстраниться. Только смотрела на меня — там, в темноте, я чувствовал этот взгляд. Большой. Блестящий.
Охранники не должны услышать.
Ни звука. Ни всхлипа. Ни скрипа пружин, которые, казалось, готовы были завыть от каждого нашего движения. Я двигался медленно, почти незаметно — так, как будто время растянулось в жвачку. Каждый толчок отдавался где-то в затылке глухим, сладким стуком.
Лика дышала мне в ладонь. Губы её шевелились — она что-то говорила, но без звука, одними очертаниями. Я не разобрал. Может быть, моё имя. Может быть, «не останавливайся». Может быть, молитву.
Её бёдра поднимались навстречу — плавно, как волны. Я чувствовал, как её ноги обхватили меня, худые, но сильные, как плети. Пальцы её босых ступней касались моих икр — холодные, чуть влажные.
Я уткнулся лицом в её шею. В ямку, где бьётся жилка. Пахло от неё мылом, старым шампунем и чем-то ещё — тем самым, живым, что не вытравить ни голодом, ни пытками.
Мир сузился до размера этой койки. До этого матраса. До двух сплетённых тел, которые забыли, что вокруг — бетон, решётки и смерть.
Она кончила первой — я понял это по тому, как её пальцы впились мне в поясницу, как всё тело на секунду окаменело, а потом мелко, часто задрожало. Её крик утонул в моей ладони — я почувствовал только горячий выдох и вибрацию губ.
Я сжал зубы, чтобы не застонать самому. И через несколько мгновений — почти сразу за ней — кончил и я. Глубоко, судорожно, как будто выдыхал боль, копившуюся месяцами. В глазах потемнело ещё сильнее. И на секунду мне показалось, что я лечу куда-то вниз, в мягкую, тёплую черноту.
Мы лежали молча.
Я всё ещё прижимал ладонь к её рту. Она медленно поглаживала мою грудь — там, где сердце колотилось, как загнанный зверь.
— Ты в порядке? — прошептал я ей в ухо, едва шевеля губами.
Она кивнула. Я почувствовал движение её подбородка у себя на ладони.
Я убрал руку. Она сразу же притянула меня к себе — крепко, почти больно, обхватив за шею. Её губы нашли мои в темноте — сухие, горячие, жадные. Поцелуй длился долго — столько, сколько нужно, чтобы забыть, где мы и кто мы.
Потом она отстранилась.
— Останься, — прошептала она. — Хотя бы на эту ночь.
Я не ответил. Просто лёг рядом, на узкой койке, прижав её к себе спиной. Обнял — так, чтобы чувствовать, как поднимаются и опускаются её рёбра. Как бьётся сердце где-то под моей ладонью.
За стеной продолжала гудеть вентиляция.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Лика, — ответил я.