И провалился в темноту без снов.
Побег
Матвей — раздался голос из темного угла камеры. Голос был низким, будто пробивался сквозь толщу земли, и от него по спине пробежал холодок.
Привстав на локтях, я попытался проморгаться. Рядом было пусто. Лика, которая еще минуту назад мирно сопела у меня на груди, бесследно исчезла. Сначала я подумал, что она просто вернулась на свою жесткую койку — она часто так делала, когда ей становилось душно. Но, приподнявшись и оглядевшись, я замер: все остальные койки были пусты, будто нас никогда и не было. Я был один в холодной, сырой камере.
— Матвей... — хрипло повторилось из темноты. Там, в дальнем углу, за железным рукомойником, клубилась непроглядная чернота, которую даже мои привыкшие к полумраку глаза не могли развеять.
Медленно, стараясь не дышать, я поднялся с кровати. Ржавые пружины жалобно скрипнули под моим весом. Я сделал шаг, другой — мелкие, почти крадущиеся движения босыми ногами по бетонному полу. Где-то в груди заколотилось сердце, но тело слушалось плохо, будто я все еще тонул в вязкой трясине сна.
— Кто здесь? — шепотом спросил я, вглядываясь в густую тьму.
Ответом мне стало движение. Из мрака медленно проступил силуэт — огромная, неестественно длинная конечность, покрытая чем-то чешуйчатым и влажно поблескивающим в скудном свете, просачивающемся из-под двери. Она плавно поднялась и указала перепончатым пальцем на пустующую койку в центре — ту самую, на которой когда-то лежал наш старшак Дима. Матрас на ней был смят, а подушка валялась на полу, истыканная чем-то острым.
— Бери... — донеслось все тем же тяжелым, утробным хрипом, от которого заложило уши.
Я не успел ни ответить, ни отшатнуться. Огромная конечность рванулась вперед, и я почувствовал оглушительный удар. Тьма взорвалась тысячей искр, и мир куда-то провалился.
Я открыл глаза.
Это был сон. Лика снова лежала рядом, ее легкие русые волосы щекотали мне шею. Все койки в камере были на своих местах, и на них, свернувшись калачиком, спали остальные дети. Кроме одной — той самой, средней. На ней, когда-то спали Дима и Паша.
Я сбросил с себя оцепенение и, аккуратно, чтобы не разбудить Лику, снял ее голову со своей груди. Она что-то пробормотала во сне, но не проснулась. На цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, я подкрался к койке Димы.
Сердце билось где-то в горле. Я опустился на колени и, задержав дыхание, сунул руку под матрас. Пальцы шарили по шершавой, пропахшей потом и плесенью ткани, пока вдруг не наткнулись на что-то твердое, металлическое и холодное. Я сжал находку — это был небольшой напильник, с грубой, зернистой поверхностью, уже немного сточенный с краев.
— Вот оно что... — прошептал я, чувствуя, как по позвоночнику пробегает дрожь.
В голове мгновенно пронеслись слова Димы, сказанные им перед уходом. Про семью, которая стала ребятами. Я понял: он знал. Знал, что выход отсюда призрачен, что времени почти не осталось. Он прятал этот напильник не для себя — он готовил побег для нас. Он хотел, чтобы мы все выбрались из этого ада.
В этот самый момент небо над головой (вернее, бетонный потолок) пронзил ослепительный, пугающий свет. Лампы зажглись с противным треском, и по камере разнеслась уже знакомая, въевшаяся в мозг сирена. Ее мерзкий, визгливый звон резал уши, будто ножом.
Я мгновенно сунул напильник обратно под матрас и пружинисто вскочил. По привычке, выработанной за месяцы, я встал лицом к холодной сырой стене, сложив руки за спиной, словно меня уже повязали.
— Ты где был? — раздался сзади сонный, чуть хрипловатый голос Лики. Она приподнялась на койке и терла кулачком глаза, щурясь от яркого света.
Я не обернулся, лишь тихо ответил, чувствуя, как на губах проступает нервная, горькая усмешка:
— Не важно. Позже расскажу...
Нас увели в лабораторию.
Я сидел в смотровом кабинете на жесткой пашарпоной кушетке, судорожно сжимая края ободранного пластика. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от ожидания очередного укола. Белые стены давили на глаза, а запах спирта смешивался с чем-то сладковато-гнилостным, что исходило от моей собственной кожи.
Главврач вошел без стука. В руке он держал шприц с мутной зеленоватой жидкостью. Я зажмурился, когда игла вошла в вену, но вместо привычного жжения почувствовал лишь холод, разливающийся по телу.
— Поздравляю! — неожиданно произнес он, и его тонкие губы растянулись в подобие улыбки.
— С чем? — напрягся я, вглядываясь в его бесстрастное лицо.
— Ты идешь на поправку. — Он убрал шприц в лоток и небрежно снял перчатки. — Мы отправляем тебя домой.
От этих слов у меня внутри все оборвалось. Домой? Слишком хорошо, чтобы быть правдой.